Снова, как и месяц назад, еду в Гомель, и снова на службу. На этот раз на поезде, один, без друзей. Колёса мерно выстукивают чеканную дробь, мягко отдают в спину через кресло дробным размеренным стуком. За окном быстро пролетают зелёные посадки – вечные спутники поездов, рябят за стеклом быстрым и стремительным потоком густой, уставшей за лето зелени. Иногда в перестук грохотом врываются мосты через реки, рассекая своими фермами пейзаж на клетки и пролёты. Окна в вагоне открыты, и по салону гуляет легкий приятный ветерок. Он то неуловимо проплывает где-то возле шеи, словно уворачиваясь от пассажиров, то по-залихватски, разудало и наотмашь бьёт прямо в лицо внезапным упругим потоком. И становится в этот момент задорно и радостно, и уверенность, что ли, какая-то, что всë самое страшное уже позади, пройдено и забыто.
В памяти упрямым калейдоскопом крутится, вращается полный событиями прошедший месяц. С благодарностью вспоминаю военкома Белецкого. Одно только трехсуточное увольнение после присяги полностью оправдывает выбор, сделанный мной месяц назад в душном кабинете с чёрным сейфом и назойливо гудящим вентилятором. Последние три дня были лучшими в моей жизни и теперь я, опьяненный встречей с родными и любимыми людьми, возвращаюсь в часть продолжать службу. За два дня до присяги нас распределяли по ротам. Я решил прислушаться к совету младшего сержанта Козятникова и подал заявку в автороту. Пришлось пройти небольшой экзамен. С удовольствием прокручиваю его в памяти под размеренный стук колёс.
- Рядовой Гурченко, - доложил я, войдя в кабинет, где старший лейтенант Шкульков, командир автовзвода, проводил блиц-опрос для кандидатов в автороту.
- Гурченко… - Повторил он, - Огурец, - добавил с улыбкой, – сержанты о тебе хорошо отзываются. Ну, расскажи, зачем двойной выжим на газоне делать?
- В коробке газона нет синхронизаторов, - ответил я. Это лёгкий вопрос, и я без труда дал на него ответ, - поэтому, чтобы уравнять угловые скорости валов, делают двойной выжим.
- Хорошо, - тут же принял решение офицер, - после трëхсутки приезжай сразу к нам в роту, можешь идти.
- Есть, - ответил я и довольный вышел из кабинета, едва сдерживая рвущуюся наружу улыбку…
Поезд прибывает на конечную. Я дожидаюсь, пока все пассажиры поднимаются со своих мест, и встаю последний в очередь на выход. Времени у меня предостаточно, я не тороплюсь. На седьмом маршруте троллейбуса добираюсь до части. Чувствую себя почти дембелем. Самый тяжёлый, как мне кажется, месяц уже позади.
Возле казармы роты боевого и материально – технического обеспечения, она же РБМТО, она же шара, нас набирается два десятка человек. Дежурный по роте сержант Демченко заводит нас в ленинскую комнату, где мы и рассаживаемся. Вскоре в помещении собирается вся рота. С интересом рассматриваю такие разные лица, пытаюсь угадать, кто здесь дед, а кто черпак. Угадать, на самом деле, несложно. Лихо сдвинутый чуть ли не на затылок чёрный берет и озорной блеск в глазах безошибочно выдают дедушку. Но не каждый старослужащий – дедушка, зато каждый дедушка – старослужащий.
- Ну, что, - загадочно произносит старший сержант Лорченко. Он стоит, вставив руки в карманы, и медленно и ритмично раскачивается с пяток на носки и обратно, - приветствуем молодое пополнение нашей роты!
- Наш главный дед будет, - шепчет мне Семуткин, сидящий рядом, мой товарищ по КМБ.
- Вы знаете, - продолжает сержант, -что вас останется только десять человек. За неделю доп подготовки мы выберем, кто останется в нашей роте, а кто нет. И не обязательно быть хорошим водителем, чтобы остаться у нас. Мы про каждого из вас знаем всё, - он делает многозначительную паузу и окидывает нас суровым взглядом, - ваши сержанты по КМБ дали всем вам характеристики. И, можете не сомневаться, мы точно знаем, кто из вас крыса, а кто балбес. В конце недели у вас будет стокилометровый марш в качестве экзамена. Тем, кто останется служить с нами, сразу хочу сказать, что вам очень повезло – наша рота лучшая в бригаде. Во-первых, у нас вообще нет дедовщины, - после этих слов по аудитории пробежал говорок, – во-вторых, у нас нет воровства. Ну а в-третьих, у нас самые лучшие офицеры, - Лорченко резиново улыбается, повернувшись к капитану, сидящему за офицерским столом. Тот отвечает ему широкой улыбкой, недоверчиво качая головой.
Старший сержант мне нравится. У него доброе открытое лицо с правильными чертами, он много шутит и улыбается. Если главный дед такой, то жить можно. А слова о том, что в роте нет дедовщины и воровства обнадëживают и успокаивают.
После старшего сержанта слово берёт капитан и долго рассказывает нам о распорядке дня в роте, правилах отдыха и нарядах, назначениях помещений и кабинетов в роте.
Ленинская комната, в которой нас собрали, уже почти двадцать лет называется комнатой досуга и информирования, но что поделаешь, если советская терминология с её товарищами и повсеместными сокращениями намертво сплелась с армией, её бытом и лексиконом. Да и сказать «ленинская», или просто «ленинка» намного проще и быстрее, чем каждый раз повторять «комната досуга и информирования».
Вскоре с поста дневального раздаётся команда:
- Рота! – и это «рота» звучит лениво и как будто с одолжением. Даже не «рота», а как-то «ро-о-ота» и совсем без восклицательного знака в конце, - приготовиться к построению на приëм пищи.
Дружно встаëм всем младшим призывом и выходим на построение. Черпаки с дедами остаются сидеть на местах и только после того, как мы выходим из комнаты, начинают вальяжно, не торопясь, выбираться со своих мест.
Через десяток минут вся рота построена перед казармой, но уйти на обед мы никак не можем.
- Не понял, - Лорченко закрывает глаза и быстро трясёт головой. Пересчитывает нас ещё раз, - одного не хватает!
- Ну старший и средний призыв на месте, - раздаётся из строя.
- Борик, - кивает сержант себе за спину, - метнись посмотри в роте - кого не хватает.
- Блин! – тут же возмущается невысокий и худой стриженый под ноль солдат, - чего я сразу?
- Потому, что я так сказал! – Лорченко нагибается вперёд и чеканит каждое слово.
Тут из казармы выбегает Подаченко и запрыгивает в строй. Тут же принимает вид серьёзный и отрешенный. Сержант наклоняет голову и медленно поворачивается к опоздавшему. Высокий, крепко сбитый Подаченко каланчой возвышается над сослуживцами. Светлые соломенного цвета волосы и узко поставленные глаза вкупе с правильным арийским профилем делают его похожим на немецко-фашистского захватчика, гордо марширующего по захваченным территориям с огнемётом наперевес.
- Военный! Ты охуел? Тебя вся рота должна ждать? – больше удивлённо, чем разозлившись спрашивает Лорченко
- Шнурок парваўся, таварыщ старшы сяржант, - не поворачиваясь к сержанту отвечает Подаченко, нелепо улыбаясь.
- Ты что, дебил? – лицо сержанта уже не доброе, и не весёлое, - улыбку убрал!
Подаченко моментально становится серьёзным.
- Наверное, виноват, исправлюсь?! – орёт Лорченко.
- Виноват, исправлюсь! – бодро кричит Подаченко.
- Рот-т-та! – Лорченко отходит от провинившегося, и становится видно, что настроение у него уже испорчено, - в колонну по трое становись! На приём пищи шаго-о-о-м арш!
Двигаемся к столовой. Сержант, закинув руки за спину, энергично перемещается взад и вперёд вдоль строя и внимательно следит за движением ног подопечных.
- Р-и-и-з, Р-и-и-з, Р-и-и-з, два, тррри, - сквозь зубы командует он, - Р-и-и-з, Р-и-и-з, Р-и-и-з, два, тррри. Велигаев! Ногу подбери! - сержант резко сближается со строем и сильно бьёт мыском берца по косточке солдату.
- Ай, блин, Лор, больно! - Велигаев на ходу трет ушибленную ногу.
Становится понятно, что дедовщина в роте все-таки не очень-то и отсутствует.
В столовой выстраиваемся в очередь согласно сроку службы. Дедушки первые усаживаются за столы с подносами. У кого-то три стакана сока, вместо одного чая, хотя сок нам дают только в обед, кто-то и вовсе не притрагивается к еде. Многие из них уже отужинали в чипке – единственном на территории части киоске, выполняющем функцию магазина, ресторана и клуба сплетен.
Мы берём еду последние. Пока стоим в очереди, к нам подходит сержант среднего призыва Демченко.
- Сразу ешьте мясное, - в полголоса говорит он. Мы, не понимая, переглядываемся и передаем информацию по цепочке.
- Рота-а-а! – старший сержант Лорченко, хищно улыбаясь, встаёт из-за стола, как только последний из нас за него садится, - окончить приём пищи!
Слова Демченко становятся предельно понятными, я хватаю котлету и за два укуса проглатываю большие куски, запиваю горячим чаем. Нëбо ошпаривает и я хватаю ртом воздух. Поднимаемся с мест и с почти нетронутой на подносах едой идём к окну приёма посуды. Кто-то пытается поесть немного на ходу.
- Строимся на выходе из столовой, - говорит Лорченко, допивая из стакана жёлтый мутный сок, и мы бодро идём на выход.
- Зашибись, поели, - тихо говорит Семуткин, пока мы суетливо строимся перед входом.
- Из-за Подаченко, по ходу, - отвечаю я.
- Да, Пан накосячил, - кисло улыбается Семуткин и подстраивает носки берцев под общую линию.
- Я котлету успел проглотить, - хвастаю я вполголоса.
- Я тоже заточил, - хмыкает он.
Тем временем рота построена и Лорченко даëт команду на марш. Колонна медленно ползёт между выкрашенными до снежной белизны бордюрами, пробираясь к казарме.
- Лор, может погуляем сразу? – раздаётся из середины строя. Сержант задумчиво морщится и поднимает взгляд на порыжевшее солнце, подкатившееся к верхушкам сосен и бросившее на плац холодные плети длинных тополиных теней.
- Рота! – командует он, - левое плечо вперёд!
Колонна сворачивает с дорожки и вываливается на плац. Вечерняя прогулка – ежедневный обязательный ритуал, и, если не гоняют строевым по плацу, весьма даже приятная.
- Песню давай! – лениво тянет Лорченко и, оглянувшись по сторонам, достаёт из кармана сигарету.
- Ветер шумит негромко! – звонким поставленным голосом тянет кто-то в голове колонны, - листва шелестит в ответ, идёт не спеша девчонка, девчонке шестнадцать лет. Но в свои лет шестнадцать много узнала она, в крепких мужских объятьях столько ночей провела.
- Чужие губы тебя ласкают, - гремит припевом вся рота, и мы, молодые, в том числе, слова все знают наизусть, - чужие губы шепчут тебе, что ты одна, ты одна такая чужая стала сама себе!
После прогулки возвращаемся в роту. Нас никто не трогает, и мы в растерянности не знаем куда себя деть. Стихийно собираемся в дальнем санузле, куда никто не ходит и делимся впечатлениями первого дня.
- Видели мышастого такого? – спрашивает Семуткин, - лосей нам бить скорее всего будет.
- Ну, если как Подаченко косячить, - недовольно ворчит Коль, - то и лосей будем получать, и голодными ходить.
- Виноват, исправлюсь! – вытягивается в струнку Подаченко и туалет наполняется дружным смехом.
- Да ладно, Пан, бывает, - хлопает его ладошкой по плечу Семуткин.
- Э, военные! – раздаётся из прохода, - смеяться до хуя дают?
Оборачиваемся на голос и видим невысокого стриженного черпака, того самого Борика, который перечил сержанту на построении. Рот его слегка приоткрыт, а голова наклонена в сторону. Он стоит, опираясь на дверной косяк и вращает на пальце ключи от машины.
- Скромней надо быть, - говорит он, - много шума для вашей должности, понятно, да?
- Понятно, - отвечает за всех Семуткин.
Черпак окидывает нас ленивым взглядом из-под будто враз отяжелевших век, потом резким движением захлопывает ладонь, поймав в неё связку ключей и, шмыгнув носом, щёлкает шеей и отрывается от косяка.
- Тащитесь пока, - снисходительно улыбается он и уплывает из дверного проёма.
- А я этого черта знаю, - с улыбкой говорит Мажейко, - в одну автошколу ходили.
- Ну и как он, нормальный? – спрашивает Жуковец.
- Да чмо задроченное! - смеётся Мажейко, - он же плешивый, поэтому и стрижется налысо. Его лошили все, кому не лень в автошколе.
- А тут он нас лошить будет, - печально улыбается Жуковец, а потом вдруг задорно и заразительно смеётся.
Время от ужина до отбоя самое тягучее и нудное. Мы стараемся не попадаться на глаза черпакам и, тем более, дедам. Долгожданная команда неожиданно звучит за пятнадцать минут до положенного времени.
- Рота, отбой, - как-то вяло, будто напоминая не в первый раз, говорит дневальный, который, почему-то, сидит на стуле на посту.
Мы запрыгиваем в койки, а в остальном расположении продолжается движение и суета. В наше отделение заплывает орлиный профиль сержанта Демченко.
- Можете так не дёргаться, у нас в роте это не обязательно, команда «отбой» значит, что пора спать собираться. Будете правильно служить – с секундомером за вами никто ходить не будет. Ну всё, спите, пока возможность есть, – он выключает в нашем отделении свет, и мы устраиваемся для сна.
Спустя минут десять до этого спокойный и размеренный Демченко включает в нашем отделении свет и орёт:
- Младший призыв, подъём! Всем построиться! Вещи к осмотру!
Мы вскакиваем с коек, строимся вдоль коридора. Демченко быстро идёт через строй и смотрит на нас, вращая головой вправо и влево.
- Подаченко, ты нормальный?- он останавливается и снизу вверх смотрит на солдата, который торопливо что-то дожевывает и судорожно проглатывает. – а я, сука, думаю, откуда чавканье?
- Виноват, исправлюсь! – молодцевато чеканит Подаченко.
- Да нет.. – тянет Демченко, - это так не работает. Жуковец!
- Я! – Жуковец вытягивается в струнку.
- Идешь в столовую, скажешь от меня, приносишь буханку хлеба. Смотри только патрулю не попадись.
- Есть! - отвечает Жуковец и быстро начинает одеваться.
Его нет около двадцати минут. Всё это время мы стоим на вытяжку возле коек. Наконец, Жуковец возвращается с буханкой хлеба, спрятанной под мастеркой. Сержант берёт у него хлеб и идёт в спортивное отделение казармы.
- Подаченко! - говорит не громко, но таким тоном, что тот вздрагивает, - особое приглашение нужно? За мной! – Подаченко послушно семенит следом.
- Упор лёжа принять! – Демченко аккуратно и бережно кладёт хлеб на пол перед лицом провинившегося, - отжимаешься по счету, на каждое отжимание откусываешь кусок хлеба. Пока всё не съешь, спать не пойдёшь.
Спустя пять минут последний кусок хлеба исчезает под солдатом.
- Встать! – командует сержант.
Подаченко, раскрасневшийся и довольный, встаёт с пола.
- А ящэ ëсць? – спрашивает он, дожевывая хлеб.
Демченко молча смотрит на него. Затем отводит взгляд в сторону и вздыхает.
- Иди спать, - устало говорит сержант, - всем отбой! – командует он остальным. Мы снова ложимся.
Уже начинаю засыпать, когда к нам снова заходит Демченко.
- Пацаны, кто рисовать умеет? – повисает пауза, - давайте резче, дедушки спрашивают.
У меня в памяти всплывает кричалка с КМБ: “никто, кроме нас…” и я, нехотя, зная наперёд, что ничем хорошим это не закончится, произношу:
- Я умею, - и сразу откидываю в сторону плед и ищу ногами тапочки.
- Пошли, - сержант торопливо взмахивает рукой, - ждут уже.
Захожу в общее отделение. Часть солдат уже спит, мерное сопение висит в полумраке комнаты. На одной из коек сидит несколько человек.
- Давай сюда! – громким шёпотом кричит мне один из них.
Я подхожу и вижу, что три деда склонились над койкой, на которой лежит солдат на животе без майки. Это Юра Рыкачëв.
Сложно представить человека, который приписал Юрика к лучшим из лучших, которыми мы здесь по мнению командования являемся. Его фигура имеет форму груши, слегка одутловатое лицо украшают маленькие глазки, будто оседлавшие большой мясистый нос. Улыбка у него добрая и открытая, обнажающая большую щель между крупными передними зубами. Будь у него пышные горьковские усы, соломенная шляпа и колосок в уголке рта, его можно было бы печатать на обложке книги «белорусские сказки». После КМБ он оказался в отдельной патрульной роте города Мозыря. Но его карьера патрульного прервалась после первого же выхода в город. После его обращения по всей форме к шумной компании молодёжи смех был такой, что от него решили избавиться и перевели обратно в Гомель свинарëм. Сейчас от свиней тоже, по какой-то причине, избавились, и Юру перевели в аккумуляторщики, а на деле – на должность вечного дневального. Несмотря на свою простоту, есть в нём какая-то сермяжная мудрость. Службу он оттоптал без косяков, балбесом не стал, и даже, когда по сроку службы ему можно будет сказать сокровенное «мне похуй», он будет употреблять своё извечное «мне плевать» - фразу, за которую ни на одном периоде службы с тебя не спросят.
- Да блин, пацаны, зачэм? – Юра делает вид, что сопротивляется, но получается у него только жалобно ныть.
- Спокойно, Юрец, - говорит один из дедов, - как ты без наколок на дембель пойдёшь?
Мне в руки дают фломастер и наперебой начинают давать инструкции: «три икса на шее рисуй… Купола, купола нарисуй… Давай дракона на лопатке… Волка вот здесь давай.. ДМБ 2008 пиши…» Едва успеваю рисовать заказанные рисунки, как вдруг, сдавленным шёпотом до нас доносится предупреждение:
- Фишка, фишка, - тянет кто-то из темноты.
- Бегом к себе, - говорит мне дед, и я, пригнувшись, убегаю в своё отделение, а деды разбегаются по своим койкам.
- Ну и кто здесь маме хочет позвонить? – в проёме появляется старший лейтенант Верёвка, офицер связи. Сухой и поджарый с хищной улыбкой и вздернутым носом, похож чём-то на актёра Кевина Бейкона. – Поздняко-о-в, - улыбаясь тянет он.
- Товарищ старший лейтенант, я тут ни при чём, - Поздняков подрывается с койки и отступает вглубь комнаты. Верёвка приближается к нему. Тут Поздняков срывается на бег, и, перепрыгивая через спящих товарищей, пытается убежать от лейтенанта. Тот в последний момент загребает руками воздух.
- Ефрейтор Поздняков, смирно! – прибегает Верёвка к последнему, самому верному способу. Солдат вытягивается в струнку, – через две минуты жду в командирской!
- Есть, - разочарованно выдыхает ефрейтор и через минуту уже одетый стоит в дверях офицерской, - разрешите войти? – соблюдая форму спрашивает он.
- Заходи, - довольно тянет Верёвка.
На столе стоит большая установка связи. Лейтенант разматывает кабель и, сведя глаза к переносице, дует на оголённый конец.
- Клади руку на стол.
- Товарищ старший лейтенант, может не надо? – не понятно, Поздняков то ли смеётся, то ли скулит.
- Надо, Федя, ну вот надо, - разводит руками офицер.
Верёвка с треском вращает рукоятку Динамо машины и, улыбаясь одной половиной рта, смотрит на солдата. Скорость вращения начинает увеличиваться. В какой-то момент лейтенант резко касается концом кабеля руки ефрейтора. Раздаётся свистящий щелчок. Роту пронзает резкий вопль, переходящий в смех.
- Да я тут ни при чём, отпустите, - кричит Поздняков, потом одергивает руку и убегает прятаться.
- Артёмо-о-о-в, не вставая с места зовёт Верёвка.
Приходит дедушка Артёмов, всё повторяется. Треск рукоятки, щелчок, крик и смех.
- Рыкачоў! – юрину фамилию лейтенант произносит в соответствии с владельцем, используя белорусскую фонетику.
- Таварыщ старшы лейтенант, я тут ни пры чом, - как мантру повторяет Юра, несмотря на то, что его товарищей это не спасло.
- Юра! – Верёвка смеётся, - у тебя вся спина какой-то хуйнëй расписана, как ты тут ни при чём?
Треск, щелчок, крик. Потирающий руку Юра идёт к себе в постель. Наконец-то наступает отбой, на этот раз по-настоящему…