– Везде грязь, везде пыль! Ты хоть иногда убираешься дома?! – фыркнула свекровь Аза Демьяновна.
Стойкий запах средства для мытья посуды, который наливали из какой-то канистры, казалось, въелся в кожу, словно вторая, невидимая одежда. Олеся автоматически погрузила руки в пенистую воду, скользкие тарелки одна за другой складывались в фаллическую пирамиду. Шум воды, лязг посуды, гул голосов из зала ресторана – всё сливалось в монотонный белый шум. Белый шум её жизни.
Сколько лет она здесь? Пять? Шесть? Время расплывалось, как жирные пятна на грязных тарелках. Олеся не считала. Зачем? Дни были похожи друг на друга, как эти белые блюдца, которые она мыла изо дня в день.
– Олеся! – резкий голос Элеоноры прорезал гул, как нож масло. – Туалеты! Ты опять забыла про туалеты?!
Олеся вздрогнула. Сердце болезненно сжалось. Она и не забывала. Просто… откладывала. Надеялась, что может быть… обойдётся. Но Элеонора никогда не забывала. Элеонора видела всё.
– Да, Элеонора, сейчас, – тихо ответила Олеся, вытирая руки потрепанным полотенцем.
Элеонора, вся из себя – яркий макияж, вызывающе облегающее платье, – стояла, подперев бок рукой, и смотрела на Олесю с высоты. Взгляд – холодный, оценивающий, презрительный. В нем Олеся видела не себя, а свое отражение – тусклое, серое, незаметное.
Как тень… – мелькнула горькая мысль.
Олеся опустила голову и поспешила к туалетам. Проще сделать, чем спорить. Проще уступить, чем выслушивать её язвительные реплики. Привычнее…
Всю жизнь… всю жизнь так…
Запах от мойки сменился резким запахом дезинфектанта. Олеся надела резиновые перчатки и принялась за работу. Туалеты блистали чистотой уже через полчаса. Но внутри Олеси ничего не блестело. Там была пустота. Серая, холодная пустота…
***
Почти ночной город встретил Олесю холодным ветром и моросящим дождем. Она ежилась в своем тонком пальто, поднимая воротник повыше. Усталость наливала свинцовой тяжестью ноги. Хотелось только одного – домой. К Никите.
Никита… Её солнышко. Единственная радость в этой серой жизни. Представляя его лучистую улыбку, Олеся невольно улыбнулась сама. Усталость отступила.
Поднимаясь по ступенькам своего подъезда, она услышала знакомое ворчание свекрови. Дверь в квартиру была приоткрыта, и оттуда доносились обрывки фраз: «…опять задержалась…», «…где ты шатаешься…», «…совсем распустилась…».
Олеся тяжело вздохнула. Дом… Скорее поле боя, чем тихая гавань.
– Я дома, – тихо произнесла Олеся, переступая порог.
Аза Демьяновна, маленькая, сухонькая женщина с лицом, словно вырубленным из гранита, сидела в кресле и сверлила Олесю своими пронзительными глазами. Глеб, растянувшись на диване, щелкал пульт от телевизора. Он даже не повернул голову в её сторону.
– И где же ты была, дорогая невестка? – ледяным тоном спросила Аза Демьяновна.
– На работе, – ответила Олеся, стараясь не смотреть свекрови в глаза. – Задержали.
– Задержали?! – Аза Демьяновна вскочила с кресла. – А кто же ужин готовил?! Кто Никиту с секции забирал?! Я, старуха?!
– Я… я всё успею, – пробормотала Олеся, снимая пальто.
– Успеет она! – фыркнула Аза Демьяновна. – А у нас же тут не дом, а притон! Везде грязь, везде пыль! Ты хоть иногда убираешься здесь?!
Олеся молчала. Слова свекрови били по ней, как хлысты. Знакомая боль, знакомое ощущение беспомощности…
В этот момент из своей комнаты выбежал Никита. Его глаза сияли, а на щеках играл румянец.
– Мама! – он бросился к Олесе и крепко обнял её. – Смотри, что я сегодня нарисовал!
Никита протянул ей листок бумаги, на котором были изображены яркие, разноцветные цветы. Олеся прижала рисунок к груди. Цветы… В её жизни так не хватало цветов…
– Какие красивые, Никиточка, – с нежностью сказала Олеся, целуя сына в макушку. – Ты у меня настоящий художник!
В этот миг весь негатив, вся усталость исчезли. Осталась только любовь. Чистая, безусловная любовь к сыну…
***
Следующее утро началось, как и все предыдущие – со скрипучего голоса Азы Демьяновны. Даже сквозь дремоту Олеся различала её ворчание: «…хлеб заканчивается…», «…молоко купить…», «…совсем из головы всё вылетело…». Олеся только кивнула, не открывая глаз и прикрыв их руками. Знакомая мантра, без которой не обходился ни один день.
Свекровь уезжала рано утром к подруге в соседний город, гремела, собирая сумки, хлопала входной дверью, в очередной раз что-то забыв, оставляя после себя тяжелый запах нафталина и незримое чувство вины. Олеся проводила её взглядом, стараясь унять дрожь в руках. Внутри всё болело, знобило. Видимо, простыла.
Дорога до работы показалась бесконечной. Голова кружилась, в горле першило, ноги словно наполнились свинцом. Только бы добраться… дотерпеть до вечера…
Ресторан встретил её привычным шумом и гамом. Запахи еды, смешанные с запахом хлорки в подсобке, ударили в нос, вызывая приступ тошноты. Олеся с трудом удержалась, чтобы не согнуться пополам.
– Элеонора, – хриплым голосом обратилась Олеся к администратору. – Мне… мне плохо. Можно я… сегодня пойду домой?
Элеонора, как всегда безупречная в своем ярком наряде, смерила Олесю холодным взглядом.
– Домой? А кто работать будет? – в её голосе звучало откровенное раздражение.
– Мне… правда плохо, – повторила Олеся, чувствуя, как слёзы подступают к глазам. – У меня… голова кружится…
Элеонора нахмурилась, окинула Олесю оценивающим взглядом. Видимо, даже ей стало понятно, что Олеся действительно на грани.
– Ладно, иди, – нехотя согласилась она. – Но имейте в виду, Олеся, эти часы вам придется отработать. Вдвойне.
Олеся только кивнула. Двойная смена… Это же целая вечность! Но сейчас было всё равно. Главное – уйти. Уйти отсюда. Домой. К тишине… к покою… Хотя бы на несколько часов.
Домой Олеся добралась, преодолевая себя. Каждая клеточка тела кричала о постели, о тишине, об отдыхе. Но дома… дома ждала не тишина. У порога, среди привычных ботинок и сапог, Олеся заметила яркое, чужеродное пятно – пару женских кроссовок. Нарядных, розовых, с блестками. Сердце Олеси болезненно сжалось. Предупреждающий звоночек прозвенел где-то внутри, тонко, настойчиво. Нет… не может быть… Но где-то в глубине души уже шевелился холодный, липкий страх.
Из спальни доносились приглушенные голоса. Мужской – низкий, знакомый – и женский – высокий, звонкий, чужой. Олеся застоялась в прихожей, не в силах пошевелиться, не в силах снять пальто. Голоса сливались, переплетались, образуя непонятный, пугающий шум. Олесе казалось, что этот шум разрывает её на части, медленно, мучительно.
Мысли роились в голове, беспорядочные, обрывочные. Никита был в школе, свекровь уехала рано утром к подруге в соседний город, и возвращаться собиралась поздним вечером… Глеб… дома… один… с кем-то… Эта мысль, явственная, страшная, ударила Олесю наотмашь, выбивая весь воздух из легких.
Она сделала шаг, потом ещё один. Ноги словно налились свинцом, тяжелые, непослушные. До спальни казалось – целая вечность. Каждый шорох, каждый скрип паркета отдавался в голове взрывом. Голоса из спальни становились всё отчётливее, всё разборчивее. Теперь Олеся ясно слышала смех. Женский смех, легкий, беззаботный…
Это не сон… – мелькнула отчаянная мысль. – Это происходит на самом деле…
Олеся остановилась у двери спальни. Рука, сжимавшая ручку двери, дрожала. Она сделала глубокий вдох и резко открыла дверь.
Зрелище, представшее перед её глазами, было словно удар под дых. Выбило весь воздух, оставив лишь жгучую, раздирающую боль…
Комната плыла перед глазами. Разбросанная одежда, смятая постель… Глеб, полуголый, с испуганным лицом… И она… Незнакомая женщина, прячущаяся под одеялом, словно затравленный зверь. Картина, до боли банальная. Олеся стояла в дверях, не в силах произнести ни слова. Мир вокруг рушился, рассыпался на мелкие осколки, словно стеклянная ваза, случайно задетая рукой.
– Олеся… я… это… не то, что ты подумала… – пролепетал Глеб, вскакивая с кровати.
Его слова звучали фальшиво, неубедительно. Как в дешевом фильме.
Олеся смотрела на него, не веря своим ушам. Не то, что я подумала? А что она должна была подумать, видя своего мужа в кровати с другой женщиной?!
– Как… как ты мог? – прошептала Олеся, чувствуя, как ком подкатывает к горлу.
Женщина под одеялом зашевелилась, начала быстро одеваться. Её движения были нервными, суетливыми. Она старалась не смотреть Олесе в глаза, словно боясь встретиться с ней взглядом. Через минуту она была уже одета. Проскользнув мимо Олеси, как тень, она выскочила из квартиры.
Олеся даже не пыталась её остановить. Сейчас всё её внимание было сосредоточено на Глебе.
– Олеся… послушай… – начал он, подходя к ней и протягивая руки.
Но Олеся отшатнулась, словно от удара. Её щеки горели, а в глазах стояли слёзы. Слёзы обиды, боли, унижения.
– Не прикасайся ко мне! – выкрикнула она, голосом, в котором сама себя не узнала. – Как ты посмел?!
– Олеся, я… я люблю тебя! – бормотал Глеб, пытаясь её обнять. – Это… мм, это была ошибка! Я выпил …
Выпил… ошибка… Эти слова звучали как издевательство. Она смотрела на него с отвращением. Какие ощущения сейчас? Ненависть. Жгучая, всепоглощающая ненависть.
Олеся повернулась и пошла к окну. Город за окном казался чужим, враждебным. Как и вся её жизнь.
– Уходи, – тихо сказала Олеся, не поворачиваясь. Но Глеб сделал то, чего она совершенно не ожидала… Читать далее...