Баранов не подозревал, что это будет так просто. В его молодые годы новости западного шоу-бизнеса циркулировали исключительно в форме слухов, с непременным добавлением отсебятины и удалением не всем приятных деталей национальности и половых предпочтений артиста.
"В виде слухов", сам себя поправил Баранов, поскольку слухи "в форме", образ чересчур зловещий. Есть в нем нечто от индийских душителей и румынских легионеров, молча шагающих в своей черной робе на расправу с хорошим человеком.
Распространители непечатной информации в самом деле были чем-то вроде секты со своими ересями и канонами. Одну и ту же глупость по-разному пересказывали в курилке кинотеатра, на пляже, в тамбуре электрички, бросая недобрые взгляды на случайного свидетеля-малолетку.
Жадный до сведений, но впечатлительный Баранов давно догадался, что нормальных людей этой категории, а опасными пруд пруди.
Кого-то они посылали на тот свет ежегодно, а кто-то числился в живых, хотя погиб в еще в конце прошлой декады.
Как он у тебя орет - так и умереть недолго! - комментировали художества новых вокалистов представители старшего поколения, с подсознательной тоской от того, что крикуны их скорее всего переживут. И не просто переживут, а станут ездить сюда, потому что там у них такое уже не котируется.
"Начнут ездить сюда" - Баранов приятно изумился грубоватой ёмкости своей фразы. Тремя словами в ней отражена суть подобных гастролей.
А когда он был ребенком, хоронили всех подряд - только дай: спился, повесился, разбился. Разбился, повесился, спился - знакомая шарманка, не правда ли?
И голосок у новопреставленного был как раз под стать таким прогнозам. Вешался, разбился и снова запил.
Но, и это самое главное, жизнь и смерть большинства иностранных исполнителей не интересовала вообще никого. Такой человек существовал до тех пор, пока не вылетит из головы его имя, проникнув в неё абсолютно случайно через радиоточку или, как в рисованном мультике, запрыгнув с переснятой странички журнала.
Серьезную роль в пополнении этого "санатория под клепсидрой" не живых и не мертвых безусловно играл цвет кожи отдыхающих. Черных фаворитов было всего два - Поль Робсон и Африк Симон. То есть, даже самые шибко грамотные продолжали видеть в любом "хендриксе" только этих двух.
Баранову было о чем вспомнить, а то, что он давно бы забыл за ненадобностью, не забывалось. Громкость звуковой дорожки нежелательных воспоминаний увеличивалась по мере того, как тускнело изображение. Это можно назвать ломкой голоса совести. А иногда наоборот - звук пропадал, зато картинку пропитывали краски цветной правительственной кинохроники.
Например, уморительное дефиле местных "робертов плантов" вдоль сатураторных установок перед новым магазином.
В нем было три этажа - по возрасту, по сезону и половой принадлежности покупателей. Проблемой номер один была, как обычно, обувь, но на всех трех этажах торговали одеждой, помогая сельскому жителю наряжаться по-городскому.
А "плантов" этих было несколько. Число колебалось от пяти до семи. На каждом нефирменные брючки, пошитые в швейном училище сразу за трамвайной линией, и обязательно рубаха завязанная узелком или бантиком на оголенном животе. Баранов не мог спокойно попить газировки, наблюдая этот жалкий стриптиз, ему хотелось плеснуть кому-нибудь в рожу, но его бы тогда наверняка растерзали.
Пройдет лет тридцать и они, эти "плантики", облысеют и примутся хвастать своим бунтарством, как любой советский человек дорожит каждой глупостью, совершаемой им в юности.
Будут хвастать, если доживут, подумал Баранов, и с этой мыслью он заснул спокойно впервые за несколько ненастных дней.
На шее у одного "планта" по кличке Клим висела детская соска - неправильно скопированный с плохой фотографии магический символ. Вскоре такую же повесил на шею другой.