Долгая дискуссия
В разгар Второй мировой войны Фридрих Хайек пишет, пожалуй, свою самую знаменательную работу, которой было суждено стать одним из камней преткновений для всей интеллектуальной мысли второй половины XX века. В “Дороге к рабству” автор во многом подводит итог интеллектуальным дискуссиям конца XIX — начала XX века о сущности наступающего нового капиталистического общества и об его возможных альтернативах.
Идея об универсальности капитализма и законов рынка на самом деле не такая уж и новая, особенно беря в расчёт, что некоторыми она не принята до сих пор. Однако каких-то сто лет назад позиция, что рыночные свободы и принцип laissez faire был специально разработан британцами для распространения своих промышленных товаров и политического влияния, пользовалась крайней популярностью. Даже в Британии и Америке находились приверженцы подобных взглядов, считавшие капиталистические успехи своих стран пороками.
На рубеже XIX и XX веков научная картина мира изменилась так быстро и основательно как никогда прежде. Во всю прогрессировали естественные науки, окончательно утвердилась теория Дарвина — теперь тайны жизни и её происхождения имели научное объяснение.
Конечно, успехи и торжество рациональности в исследовании естественных наук внушали надежду, что законы социального сосуществования скоро будут также изучены, что можно будет перепроектировать основы государства и общества, опираясь на принципы разума и предсказуемости. То, что тогда переживала Германия и другие страны “индустриализации второй очереди”, а именно стремительную модернизацию с массовой миграцией населения из сёл в города, которая сопровождалась ростом неравенства и всевозможных социальных противоречий, уже проходила Британия. И, спрашивается, зачем совершать те же ошибки, зачем способствовать неуправляемому расколу общества на богатых и бедных, когда можно взять под контроль социальные процессы, провести индустриализацию более осмысленно, не допустив эксцессов развитого капитализма.
Помимо антагонизма классов, в новом массовом, индустриальном обществе виделись недостатки нравственные: излишний материализм, омассовление культуры, власть денег и вечная погоня за прибылью. Критики новой эпохи допускали возможность строительства общества, которое вобрало бы в себя плюсы индустриального этапа, но избежало бы его сопутствующих “вредных” эффектов. Проводником такой политики могло стать только государство. Вскоре эти мысли набрали популярность и в Британии, и в США, где наблюдалось стремительное разочарование в принципах laissez faire, считавшиеся теперь причинами множества несправедливостей. Одним из самых влиятельных мыслительных центров запада стало Фабианское общество (в него входили писатели Герберт Уэллс, Бернард Шоу, философ Бертран Рассел и другие знаменитости), призывавшее к мирному переходу от капитализма к социализму. Но авангардом протеста против капитализма являлась Германия.
Германия в XIX веке прошла стремительный путь: от множества разобщенных княжеств до империи, способной бросить вызов всем крупнейшим державам того времени. За одно поколение, начиная с образования империи и до XX века, Германия превратилась из аграрного государства в индустриальное, естественно в ходе этих преобразований стремительно менялось и общество. Немецкие университеты и научные школы, ориентирующиеся на свободную выработку фундаментального знания и поддерживаемые при этом государством, считались ведущими в мире. Америка и Россия, выстраивая свою образовательную систему, смотрели на пример Германии. Критика свободных экономических отношений нашла интеллектуально прибежище в немецкой исторической школе экономики. Представители этого течения, в отличие от австрийцев и классической школы, выступали против общей экономической теории для всего человечества, считая, что экономика зависит в первую очередь от национальных факторов. На базе этого учения формировалась государственная политика Германии начиная, как минимум, с Бисмарка.
Первая мировая война и её последствия ещё более убедили немцев, что свободный рынок это идея торгашей из Британии и Америки, желавших сделать Германию зависимой от запада. Идея поставить экономику под контроль окончательно восторжествовала с приходом к власти НСДАП.
Пагубная самонадеянность
Три мигранта из Австрии — Карл Поппер, Людвиг Мизес и Фридрих Хаейек — в 1940-х годах сформулировали новую идеологию, которую сегодня принято называть неолиберализмом. Все трое столкнулись с наступлением тоталитаризма на своей родине, в их работах они совершили попытку найти причины такого поворота событий и предупредить скатывание в тоталитаризм других стран. Поппер и Хайек, готовя свои политические трактаты (“Открытое общество и его враги” и “Дорога к рабству” соответственно), вели активную переписку и даже советовались друг с другом касаемо содержания работ. Поэтому две эти книги хорошо вписываются в одну концепцию.
Поппер в “Открытом обществе” больше рассуждает о предыстории концепций, приведших к тоталитаризму. Его теоретической базой Поппер называет историцизм. Это совокупность идей пытающихся установить законы развития история, якобы, познав их, можно взять их под контроль. Наибольшее развитие они получили в немецкой философии, в первую очередь в лице Гегеля и через него в Марксе.
Но насколько возможно “открыть” законы исторического развития и вообще реально ли это? Проверить любую такую тотальную концепцию невозможно (как и опровергнуть, “фальсифицировать”, выражаясь терминологией Поппера), банально потому что мы не можем знать всей полноты истории, как прошлой, так и будущей. Механизмы общественного развития слишком сложны, чтобы они могли быть в полной мере поняты человеческим мозгом, каким бы великим он не был. А надеяться их обуздать тем более самонадеянно.
Попытаться подстроить под себя стихию истории возможно только через государство. Хайек считал, что такие попытки чреваты сваливанием в тоталитаризм. За примерами далеко ходить не надо — Советская Россия и нацистская Германия являлись квинтэссенцией социальных экспериментов по строительству утопического идеального общества.
Социалистические корни нацизма и критика коллективизма
В нацизме и коммунизме Хайек находил много общего, особенно в их коллективистских корнях. Евреи у нацистов были воплощением всех бед капитализма, порочности стремления к прибыли. Коммунисты с их призывами к уничтожению кулаков и буржуазии как класса выражали ту же ненависть к капиталистическому обществу.
Оба течения являются развитием положений социализма, в них нашло выражение одержимое стремление построить идеальное утопическое общество, идущие к некому благу. Но уже в разнице этих двух подходов можно заметить глобальный минус подобных утопических взглядов — их тотальность, не терпящая никаких альтернатив курсу на некое “благо”. А в чем заключается это благо, в торжестве интернационализма или, наоборот, во власти конкретной нации, вопрос открытый.
И нужно ли это “благо” населению страны? Ну, их мнения особо никто и не спрашивает. Ведь строительство социализма это процесс неизбежный, основанный сугубо на научном методе. Нужна лишь твердо организованная партия, которая будет выступать проводником правильной политики. Её особенностью будет та же тотальность, ведь, чтобы осуществлять контроль над страной в соответствии с утопическими концепциями, необходимо твёрдая вера в идеологию партии со стороны всех её членов. Социалистические движения также стремятся перестроить мораль общества, сделать всех людей с едиными правильными ценностями. Партийцы будут выступать учителями, учить всех жить должным образом. У движений коллективистского типа идеология всеобъемлющая, проникающая во все сферы жизни исповедующего её человека.
Отсюда следует, что лучшее члены партии это те, кто правильнее всего понимает матчасть, а скорее даже те, кто наиболее лоялен руководству, которое уже выбирает курс на пути к утопии. Профессиональные качества здесь второстепенны. Это, по сути дела, отрицательный отбор элит. Пример советской истории показывает, к чему в конечном счете приводит подобная ситуация.
После этого вовсе неудивительно, что фашисты, нацисты и коммунисты часто представляли собой выходцев примерно из схожих слоёв, эти движения привлекали людей со схожим образом мышления. Многие будущие фашисты начинали политическую путь в социалистической среде, Муссолини — самый известный пример. Внутривидовая борьба, как часто бывает, самая жестокая, ведь нацисты и коммунисты стремились занять примерно одинаковое положение на политическом небосклоне.
Хайек много уделяет внимание вопросу о ценностях в коллективистском обществе. Движение к абстрактному “всеобщему благу” оправдывает любые самые чудовищные средства осуществления политики. Дело в том, что социалистическая утопия появилась в условиях господства индивидуалистических ценностей. Идеалы равенства правда для многих могут быть заманчивыми, но форсированная уравниловка неизбежно приведёт к насилию, навязыванию своих убеждений другим. Главная ценность коммунизма — строительство оного, ради неё большевики были готовы пожертвовать тем, в том числе благополучием пролетариата, который может потерпеть лишения ради прекрасного светлого будущего.
Вмешательство государства в экономику
В “Дороге к рабству” Хайек отмечает, что причины прихода к власти нацистов кроются в популярности идей увеличения контроля экономики государством. Из-за повышения роли государства в экономической жизни вполне возможно даже в демократическом обществе рычаги управления возьмёт какая-либо тоталитарная партия. И, к страху Хайека, он увидел признаки этого в США и Британии 1940-х годов. Тогдашняя демпартия в США (в особенности в лице Генри Уоллес, вице-президент на третьем сроке Рузвельта) и набирающие популярность лейбористы в Британии. Парадоксально, но на западе прижилась немецкая концепция о том, что убеждения в эффективности рынков и свободной торговли были выдуманы из-за эгоизма империалистической позиции. Такие принципы устарели и нуждаются в пересмотре, а будущее за распределительным обществом.
Великая депрессия 1930-х годов показала, как тогда казалось, все огрехи рыночной экономики, в то же время контролируемая военная экономика 1940-х доказывала свою эффективность на фронтах Второй мировой. Но война это то время, когда вполне оправдано пожертвовать свободой. Граждане воюющей страны отдают часть своей свободы ради свободы в будущем. Зачем же ей жертвовать в мирное время? Только если ради достижения того самого “общего блага”, о котором писалось выше.
Плановая экономика не может существовать в условиях демократического общества. В отличие системы, когда всё отдано на откуп балансу спроса и предложения, сознательное решение о том, что и для кого производить неизбежно ведёт к тому, что некий орган будет чему-то отдавать большее или меньшее предпочтение. На прилавках будет ровно то, что захочет на них видеть условный Госплан. А демократизировать планирование невозможно, ибо в условиях ограниченности ресурсов “всего на всех” не хватит, чьими-то интересами придётся пренебречь. Рыночная экономика распределяет же ресурсы в соответствие с их реальным спросом, доступность товаров ограничена максимум лишь их стоимостью, а не их фактическим отсутствием. Критика плана тормозит работу органов экономики, поэтому у плановиков велик соблазн забить на необходимость выслушивать альтернативные мнения и действовать исключительно по своим желаниям.
Таким образом, экономические управленцы встают над другими ветвями власти, никаким демократическим правлением тут и не пахнет. Централизованное управление экономикой неизбежно ведёт к тирании. Хайек также выступает против масштабного перераспределения благ государством в пользу более равного общества. Дело в том, что это делает социум, наоборот, более несправедливым. Люди начинают получать равное количество благ вне зависимости от степени общественной полезности своего труда, государство неизбежно будет выделять некие привилегированные группы, которым благо будет доставаться засчёт тех, чей труд более нужен обществу.
Да и декларированное равенство в плановой экономики зачастую ограничивается равенством в доходах, которые в административной системе большую роль не играют. Здесь можно вспомнить ситуацию советского дефицита, где у населения деньги были, но товарами или услугами подкреплены они не были, возникала ситуация хронического превышения спроса над предложением. Неравенство же выражалось в наличие спецраспределителей, номенклатура, даже без особого богатства, располагала полным доступом к самым дефицитным товарам
Путь к победе
“Дорога к рабству” произвела фурор в англоязычном мире и в дальнейшем пережила множество переизданий. Однако, вопреки предостережениям Хайека, Британия и США сохранили курс на увеличение государства и большего перераспределения благ ради равенства. В Америке начался “Справедливый курс” Трумэна, а в Британии лейбористы во главе с Клементом Эттли национализировали 20% экономики. Хотя, конечно, идея сохранить военное управление над экономикой была отброшена и перекраивать общество с ног на голову уже никто не хотел (возможно под частичным влиянием “Дороги к рабству”). Работу Хайека позитивно встретил его академический оппонент — Кейнс, в это же время выстраивающий послевоенную мировую финансовую систему. Положительно оценил её, несмотря на свои левые взгляды, и Оруэлл.
Впоследствие на основе идея Хайека и основанного им общества “Мон Пелерин” выросла Чикагская экономическая школа, которая пыталась доказать положения “Дороги к рабству” уже в научном поле (сам Хайек признавал, что его книга носит политический характер). Хотя важно, что последующие неолибералы (в лице в первую очередь Чикагской школы) доверялись рыночным механизмам куда больше, чем Хайек, который считал, что от принципов laissez faire отошли справедливо, но с коллективизмом “Нового курса” палку перегнули.
Кейнс в своей “Общей теории занятости, процента и денег” пишет, что в текущей политике реализуются научные идеи 20-летней давности, примерно столько времени нужно студентам, самым активным “впитывателям” новых концепций, чтобы вырасти и стать правящим поколением. Вместо ставки на уход в политику, Хайек сделал ставку на умы и преуспел. К концу 1970-х годов идеология неолиберализма стала доминирующей. От строительства государства всеобщего благосостояния политики отказались, попытки его возведения кончились глобальной рецессией. На авансцену вновь пришёл рыночек и идеалы свободного предпринимательства, победившие консерваторы во главе с Тэтчер провели в Британию приватизацию, в схожем русле действовал и Рейган.
Абсолютизировать рыночек, возвращаться к laissez faire не нужно. Слабое государство далёко не всегда является чем-то благим, начало 90-х в России служит ярким тому примером. Но об этом как-нибудь отдельно.