- Во, чешет! - подумал подсудимый. И с ним был полностью согласен прокурор, да и весь состав суда тоже. Присяжные вот уже полчаса оставались в полном недоумении. И если бы воспитание позволило, то скребли бы они затылки, удивляясь тому, какого ловкого адвоката да бесплатно заполучил этот голодранец.
Когда защитник Андриевский завел речь, что именно топор уговорил “добряка” и “мальчишку” подсудимого совершить душегубство и разбой, то тут удивился даже конвой. Безразличием к происходящему обычно напоминающий каменные статуи, коими славны фасады домов Санкт-Петербурга.
Топор, купленный за несколько часов до преступления, среднего размера, как раз такой, какой предпочитают лихие люди: “почти сам шел в руки бывшего башмачника Павла Зайцева. Он, мол, и покупать то его не хотел”, — да! Силен оратор, — вздохнули журналисты. - Да каков ловкач! - согласились с ними зрители в зале, — интересно, чем кончится дело. Эх! Чаю бы сейчас с лимоном да коньяку махнуть, не помешало. Сургрева для и азарту ради.
В 70-е годы XIX века ранней осенью по селам и уездам Тверской губернии разъезжали извозчики из Петербурга. Собственно, они сюда никого не привозили. А вот в столицу Империи увозили мальчиков от 10 до 14 лет от роду. Родители отдавали детей совершенно незнакомому человеку в надежде, что их чада будут пристроены в большом городе учениками и подмастерьями.
Отец Павла Зайцева, едва договорился с таким “ванькой”. В конце апреля 1874 года его сыну исполнилось уже 13. Теперь сентябрь. Самая пора в люди идти. Родители не желали ему крестьянской доли. Сами хлебнули. Расставание и неизвестность не могли не пугать. Что с ним будет? Жалко, конечно. Ну а лет через пять, парень будет при деле, да в большом городе. Глядишь, и о них не забудет. Если не к себе заберет, то деньгами поможет.
В Санкт-Петербурге второй половины XIX века было несколько мест, куда съезжались “продавцы” и “покупатели”. Одни привозили детей из сел, другие за оговоренную плату приобретали у них бесправных, а главное, почти бесплатных работников себе в ученики.
Павел не переставал удивляться. Здесь все по другому. Дома даже не большие, а просто огромные. А сколько народу, все снуют туда-сюда. И многие, как кажется, совершенно без дела. Еды в достатке, но нужны деньги. Полно трактиров и чайных. Пирожками торгуют прямо на улице.
Тут главное не потеряться, страшно даже. По приезду в столицу ночевали в каком-то подвале. Вот только спали не на печи или лавках, а повиснув на широких крепких лентах. Утром попили кипятку с серым хлебом, салом, горчицей и луком в чайной, где были одни ямщики да извозчики.
Потом плутали по подворотням и переулкам, пока не вышли на большую-пребольшую улицу: Смотри, деревня, Невский! - услышали мальчишки. Возле памятника Императрице Екатерине остановились. Таких, как Павел, было много. Из разных губерний, разных возрастов, но все же каких-то одинаковых. Испуганных, потерянных, едва одетых. К “ванькам” подходили люди. Как лошадиные барышники, выбирали приглянувшихся. Вот только в зубы еще не заглядывали. Платили какие-то деньги и уводили с собой будущих пекарей, портных и столяров.
Павлу, можно сказать, повезло. Он попал к владельцу башмачной фабрики купцу Павлову. Сапожное ремесло, как вид малого и среднего предпринимательства, было чрезвычайно развито в обеих столицах, и особенно в Северной. Только владельцев небольших предприятий насчитывалось свыше полутора тысяч. И примерно в шесть раз больше работников.
Помимо этого, неплохо кормились свыше трех тысяч одиночек. Одних подбойщиков, то есть уличных мастеров, сколько! Подсчету таковые почти не поддавались. Появлялись в городах набегами и посезонно. Зарабатывали от 50 копеек до полутора рублей в день. Жили и питались где и как придется. Учеников и подмастерьев не брали.
Частники башмачники и сапожники тоже жили в столицах непостоянно, но все же около 10 месяцев в году. Потому нередко вместе с собою привозили жен. Снимали жилье с питанием общей стоимостью до 2 рублей 50 копеек в неделю и там же работали. Если не лениться и не пить, а супруги тому были гарантией, то за седьмицу получалось свыше пяти рублей. Эти учеников не брали. Для того у них свои детки имелись.
Другое дело владельцы небольших башмачных или сапожных фабрик. Те распоряжались частью дома, а порой и домами в два или три этажа. Здесь трудились и жили их работники. Отсюда торговали особо оборотистые купцы. Условия для мастеров сильно отличались от подмастерьев и учеников.
Мастера жили в отдельных комнатах, а порой и в отдельных квартирах. Получали за день от 2 до 3 рублей. Имели семьи и стремились со временем открыть свое дело. Ученики и подмастерья жили купно. В больших помещениях. Питались за счет работодателя. В день им платили 80 или 90 копеек. Реже от рубля. Но деньги зачастую не выдавали, а депозитировали до окончания учебы.
Купец Павлов владел довольно развитым башмачным производством, располагавшимся на трех этажах пятиэтажного дома на Петербургской стороне. Павел Зайцев, как и другие ученики, должен был работать на протяжении пяти лет на производстве, а кроме того, по поддержанию порядка и чистоты в доме. Все это время хозяин откладывал его жалование и содержал полностью.
Жил Зайцев здесь же, на третьем этаже. Вместе с другими мальчиками разных возрастов. Питались два раза в день вместе с хозяином и его детьми за одним столом. Еда была на всех одна. За все время проживания у Павлова недостатка в хлебе, каше и мясе не было никогда.
По окончании пяти лет Зайцев должен был получить расчет из накопленных за время обучения средств. И мог остаться на фабрике Павлова, работать за установленное жалование и проживание. Питаться со всеми или отдельно на свои средства.
Примерно в те же дни осенью 1874 года в меняльную лавку купца Лямина в доме Бернадаки, что на Невском, 84, поступил учеником Андрей Красильников. Также тринадцати лет от роду. Но в отличие от Павла Зайцева, он был городским. Дальним или даже очень дальним родственником своего работодателя.
Жил он дома с родителями. Довольно скоро стал получать жалование. Небольшое, но все же. С одной стороны, перспективы были ясны, будущее его в торговле деньгами или еще чем угодно, но обязательно дорогим. С другой, работать на себя, то есть стать самому себе хозяином, ему вряд ли светило. Но работа чистая. В тепле. Покупатели сплошь приличные люди.
Шли годы, точнее, чуть более четырех. В апреле 1878 года Павлу Зайцеву исполнилось семнадцать. После Пасхи, 28 числа, он впервые получил отгул на два дня и два рубля из заработанных. От мастеров он знал, что распорядиться и временем, и деньгами нужно по-умному. Что и сделал. Парень пошел в трактир в Щербаковом переулке.
Вместе с противной до ужаса жидкостью в голову вошел легкий туман. Далее за ним не преминули легкость и уверенность в себе. Он вдруг ощутил, как приятно отдавать распоряжения. Половые метались по его приказу и то приносили, то уносили заказанное. А он все хмелел. Как-то распрямился и даже ощутил себя хозяином.
Через два дня он вернулся в знакомый угол к тяжелому и монотонному труду, в котором преуспел за четыре года. Павлов уже перевел его на второй этаж, где жили подмастерья. И даже начал выплачивать Зайцеву некое жалование. Менее чем через год планировал предложить повышенную оплату. Такой специалист ему был нужен и не в качестве конкурента.
Но тихий, старательный мальчик вдруг изменился. Куда делся добрый, послушный, никогда ничего не кравший Павел? Теперь его поглощали искушения, коих в большом городе в достатке. Это раньше он не замечал питейных лавок и продажных девок. Это раньше он был дисциплинированным и покладистым.
Теперь же начались прогулы и хамство. Подмастерье пробовал грубить. Каждый понедельник он опаздывал к работе. Был зол и по обыкновению пьян. Ни на какие требования мастеров не реагировал. Хозяин раз сделал ему замечание. Потом еще. Два штрафа подряд, и над Зайцевым нависла угроза увольнения.
Но Павел ничего не мог с собой поделать, его тянуло в новую жизнь. К непривычным, но столь манким ощущениям веселья и силы, что дает бутылка. Он все более уверялся в том, что справится с любыми неприятностями. Что найдет, как заработать. Если что, то быстро научится чему-то еще. Не всю же жизнь тратить на ботинки и сапоги! Есть люди, что живут очень весело. Вот ему бы так. Разве он не достоин?
В июне терпение купца Павлова закончилось. Он рассчитал неблагодарного Зайцева. А тот даже жилья не успел снять, как сразу ушел в загул. Через несколько дней деньги закончились. Похмелье, одиночество, горечь утерянной надежности и страх перед будущим терзали семнадцатилетнего Павла.
Возвращаться к купцу Павлову он не хотел категорически. Гордыня не позволяла даже самому себе признаться в собственной неправоте. В Петербурге жил его троюродный дядя. У него была кондитерская лавка. Но идти в 17 лет учеником не получалось. Тщеславие держало за штаны. Ехать в деревню к родителям он не хотел тем более. Не хотел, да и не мог. Крестьян он не уважал вообще. Единственное, что привлекало молодого человека, так это желание стать самому себе хозяином.
Тогда он обходит несколько адресов, где жили постоянные заказчики башмачной фабрики Павлова, куда Зайцев сам относил готовые ботинки пока без расчета. Клиенты не знали о его увольнении. Потому с легкостью отдали по счетам требуемые суммы. Всего в его руках оказалось более сорока рублей. Деньги более чем приличные по тем временам.
На радостях Павел направился в публичный дом, где среди других клиентов встретил своего приятеля. Утром, когда оба покинули купленных ими дам, знакомый предложил Зайцеву заняться уличной торговлей с лотка. Торговать пришлось багетными изделиями. Рамками для картинок и, собственно, самими картинками развлекательного и фривольного содержания.
Павел снял комнату почти на чердаке, заранее купил тулуп, валенки с галошами, а еще лоток и оплатил половину стоимости товара. Торговля едва шла. Он постоянно вспоминал о простом, но сытном столе у купца Павлова. О надежном положении на его фабрике. Ему часто снилась его кровать на втором этаже того дома, где он провел четыре года.
С другой стороны, он увидел, как живут люди. Довольно часто Зайцев ходил по Невскому, на котором оказался тогда, когда впервые приехал из деревни. И теперь проспект поражал его размерами и богатством. Приходилось гулять и мимо дома Бернадаки.
Он давно заприметил эту меняльную лавку. Хорошо одетых людей, заходивших и выходивших из нее. Вот чем надо торговать: рублями, векселями и золотом! А не никому не нужными побрякушками, — думалось замерзшему на ноябрьском ветру Павлу. Усталость, голод и обида окончательно меняли некогда добросовестного мальчика. Ему очень хотелось денег и выпить.
Примерно в эти дни неизвестный мастер уже изготовил топор среднего размера. Его подмастерье уже обточил топорище и вставил его в проушину головы изделия. Думали ли они, что именно такой инструмент предпочитают разбойники?
Им подходил размер. Не слишком большой, чтобы прятать под одеждой. И достаточный, чтобы свалить с ног с первого удара. Уж тут лучше обушком. Оно надежнее. А может, плотники думали о пользе, которую принесут простому человеку. И дома и на его работе.
24 ноября 1878 года около трех часов пополудни Павел Зайцев вошел в меняльную лавку купца Лямина. За прилавком был лишь один недавно назначенный приказчиком Андрей Красильников. Через три минуты дело было сделано. Нападавший бросил топор рядом с телом своего ровесника. Из кассы, называемой “выручкой”, были похищены 1 500 рублей кредитными билетами, серебром и ценными бумагами.
Уже к вечеру того же дня филеры доложили Начальнику Сыскной полиции Петербурга Путилину, что нападение совершил блондин невысокого роста возрастом примерно 17 или 18 лет. Не носящий ни усов, ни бороды. Острижен по-немецки. То есть волосы на верхней части головы были длиннее и расходились пробором по обе стороны. На висках и затылке остригались короче. Иван Дмитриевич распорядился начать розыск по ресторанам, трактирам и публичным домам.
Как он, по его собственным словам, “выкатился” из меняльной лавки, Зайцев не помнил. Все было как в тумане. Он понимал, что произошло что-то страшное. Топора с ним больше не было. И Павел решил, что все самое жуткое уже позади. Зато в кармане много денег. Очень много. Столько он видел только у хозяина.
Он добрался до своей комнаты. Потом добежал до парикмахерской. Заказал самую дорогую завивку. Побрился и приказал надушить его одеколоном. Затем к приятелю и в публичный дом. Где потребовал праздника. Он пил, ел, потом еще пил. Девушки поняли, что им сегодня работать особо не придется. Ну разве со вторым. И то немного.
К утру Зайцев орал, что ему скучно, и требовал включить механический орган. Он был очень пьян, но постоянно оглядывался на дверь, будто ждал кого-то еще. И даже несколько раз говорил, что за ним придут. Обязательно. Надо только успеть погулять, чтобы не так грустно было потом.
Его забрали утром. А 15 января 1879 года, несмотря на блестящую речь одного из лучших защитников в истории российской адвокатуры Сергея Аркадьевича Андриевского, присяжные признали Павла Зайцева виновным в совершении умышленного убийства и разбоя.
Однако посчитали его заслуживающим снисхождения. Видимо, сказ о топоре-искусителе возымел действие. Ну кто, как не он, мог подбить молодого человека на убийство своего ровесника. Осужденного приговорили к 8 годам каторжных работ. Его следы окончательно теряются где-то за Уралом.