- У него нет никакого характера, - презрительно сказал мой слуга. –Этот спаниель даже не попытался скинуть с моры повязку, когда его звал его хозяин. Да Виксен-баба[1][2] выскочила бы в окно, а Большой Пёс убил бы меня, даже если бы ему пасть связали. Правду говорят, что все собаки разные.
На следующее утро к нам явился, конечно же, ни кто иной, как, как Стэнли. Его командир отправил его поездом. Он проехал четырнадцать миль и привёз записку с просьбой вернуть собаку, если я её нашёл, или пообещать большое вознаграждение тому, кто её отыщет. Последний поезд, отправлявшийся в лагерь, уходил в десять тридцать, и Стэнли пробыл у нас до десяти. Он всё говорил и говорил с Гармом. Я спорил с ним, умолял его, даже грозил застрелить бультерьера, но этот коротышка был твёрд как гранит, хотя я накормил его вкуснейшим ужином и разговаривал с ним чрезвычайно сурово. Гарм понимал не хуже меня, что больше он не увидит своего хозяина и следовал за ним как тень. Легавый пёс облизал морду после еды и поковылял прочь, даже не поблагодарив моего слугу, смотревшему ему вслед с явным отвращением.
Их последнее свидание закончилось, и я чувствовал себя таким же несчастным, как Гарм, всю ночь стонавший во сне. Когда мы пришли в мой офис, он нашёл себе место под столом рядом с Виксен, и лежал там пластом, пока не пришло время идти домой. Он больше не выбегал на веранды, не убегал тайком для тайных бесед со Стэнли. Жара становилась всё сильнее, собакам было запрещено бегать рядом с повозкой, и они сидели возле меня на сидении – Виксен, просунув голову под мой левый локоть, а Гарм пристраивался на левом поручне.
В этих обстоятельствах Виксен всегда была на высоте. Она не пропускала никого и ничего из встречавшегося на дороге. – ни перегораживавших нам путь запряжённых волами повозок, ни верблюдов, ни обгонявших нас пони, но сохраняла достоинство, проезжая мимо знакомых плебеев, бегавших в клубах пыли. Она никогда не тявкала попусту, но её резкий высокий лай был известен всем обитателям главной аллеи посёлка, и другие терьеры вторили ей, а погонщики воловьих упряжек оглядывались на нас через плечо и с широкой улыбкой уступали нам дорогу.
Но Гарму всё это было безразлично. Его большие глаза глядели за горизонт, а страшная пасть была сомкнута. В офисе был ещё один пёс. Он принадлежал моему начальнику. Мы называли его «Боб-Библиотекарь», поскольку ему вечно чудились крысы за книжными полками, и, охотясь за ними, он сталкивал на пол добрую половину папок с подшивками старых газет. Боб был добродушным идиотом, но Гарм его не поощрял. Боб бывало просунет в дверную щель круглую голову и, задыхаясь, приглашает его - «Крычы! Иди ка сюда, Гарм»! А Гарм положит одну переднюю лапу на другую и свернётся калачиком, подставив под нос подвизгивающему Бобу свою абсолютно равнодушную спину. В те дни в нашем офисе было тоскливо, как в склепе.
Однажды, всего лишь однажды за всё это время я видел вполне довольного Гарма. Ранним воскресным утром они с Виксен отправились самостоятельно на прогулку, и один очень молодой и глупый артиллерист (его батарея только что прибыла в наши края) попытался украсть их обоих. Виксен была обучена не брать еду от солдат, да к тому же она только что позавтракала, И вдруг она прибежала с большим куском баранины, которую выдавали нашим рядовым, положила его на веранде и посмотрела на меня, чтобы выяснить. что я думаю на этот счёт. Я спросил её, где Гарм, и она побежала впереди моей лошади, показывая дорогу.
Проехав примерно с милю, мы увидели нашего артиллериста, сидевшего в большом напряжении на краю кульверта. Его замусоленный носовой платок лежал у него на коленях, а Гарм стоял над ним, и вид у него был весьма довольный. Стоило этому человеку пошевелить ногой или рукой, как Гарм, не издавая ни звука, обнажал зубы. На его ошейнике болтался обрывок бечёвки, а её измочаленный остаток был зажат в замершей руке артиллериста. Не поворачивая головы, он объяснил мне, что, встретив этого пса (он обозвал Гарма самыми ужасными словами) и поняв, что он гуляет сам по себе, хотел отвести его в форт, чтобы убить как бесхозную дворнягу.
Я сказал ему, что Гарм не очень-то похож на дворнягу, но если он иного мнения, то, пожалуй, действительно, лучше отвести эту собаку в форт. Тогда артиллерист заявил, что он не хочет этим заниматься. Я велел ему самому пойти в форт. Но он ответил, что в данный момент ему не хочется идти в форт, но он готов последовать моему совету, как только я уберу отсюда эту собаку.. Тут уж я приказал Гарму доставить артиллериста в форт, и Гарм торжественно довёл его до самых ворот – полторы мили пути под раскалённым солнцем. Я рассказал караульным, что произошло, и молодй артиллерист рассердился явно сверх меры, когда они начали хохотать. Ему затем объяснили, что в свое время некое множество людей пытались похитить Гарма.
В тот месяц жара навалилась сразу. И собаки спали в ванной комнате на холодных влажных кирпичах, где обычно ставили ванну. Каждое утро, стоило только слуге наполнить ванну водой, как обе собаки тотчас же туда ныряли. И ему приходилось вторично наливать в ванну воду. Я сказал, что он мог бы наполнять водой небольшую лохань, специально предназначенную для собак.
- Не -а, ответил он, улыбаясь, - им так не нравится. Они этого не поймут, к тому же в большой ванне просторней.
Панка(х)-кули, слуги, день и ночь приводившие в движение с помощью верёвок большие подвешенные опахала, очень близко познакомились с Гармом. Он заметил. что когда опахало переставало двигаться, я окликал кули и, с силой дёргая за верёвку, заставлял его продолжать работу. Если же слуга продолжал спать, я будил его. Гарм быстро сообразил, что лежать под прохладными струями воздуха, образуемыми опахалом, очень приятно. Возможно, Стэнли обучил его этому, когда они жили в казармах. Как бы там ни было, но когда опахало переставало двигаться,, Гарм начинал сперва рычать, искоса поглядывая на верёвку, но если слуга не просыпался, как правило этого было достаточно, чтобы он проснулся, пёс подходил к нему вплотную и делал спящему внушение в самое ухо. Виксен была очень смышлёной собакой, но она не могла понять, какая связь существует между опахалом и кули. А вот Гарму я был обязан многими часами благодатного сна в прохладе. Но он был совершенно несчастен, совсем как человек, и в своём несчастье он старался быть как можно ближе ко мне..Окружающие, видя это, завидовали его преданности.
Если я переходил из одной комнаты в другую, Гарм шёл за мной, стоило мне прекратить писать, как он тыкался мордой в мою руку, если я в полусне поворачивал голову на подушке, Гарм вскакивал и бросался ко мне, ибо знал, что я являюсь единственным посредником между ним и его хозяином. И все дни и ночи напролет я читал в его глазах один вопрос: «Когда же это кончится»?
Постоянно находясь рядом с Гармом, я не замечал, что он больше обычного страдает от жары, пока однажды в Клубе один человек не сказал мне: «Эта Ваша собака умрёт через одну-две недели. Он уже похож на тень.!
Тогда я очень разволновался и начал пичкать Гарма ненавистными ему железом и хиной. У него пропал аппетит, и он равнодушно смотрел, как Виксен поглощала его обед. Даже таким образом его было невозможно заставить что-либо съесть. Я пригласил самого лучшего врача-мужчину, практиковавшего в тех местах, женщину, лечившую жён индийской знати, и заместителя генерального инспектора ветеринарной службы Индии. Они высказали своё мнение относительно симптомов Гарма, а я рассказал им его историю. Гарм лежал на софе и лизал мне руку.
- Он умирает потому, что убит горем, - внезапно сказала женщина-врач.
-Клянусь честью, я считаю, что миссис Макран, как обычно, абсолютно права, - заявил заместитель генерального инспектора.
Самый лучший врач-мужчина тех мест выписал рецепт, а заместитель генерального инспектора, проверил его, чтобы убедиться, что лекарство прописано в пригодных для собаки дозах И это был первый случай, когда наш доктор допустил, чтобы его рецепт был подкорректирован. Они прописали сильное тонизирующее средство, и оно недели за две поставило нашего дорогого малыша на ноги, но затем он снова начал худеть. Я попросил одного моего знакомого взять Гарма с собой в горы, когда он туда поедет. Этот человек зашёл к нам в дом, а его повозка с притороченным к её верху вещевым мешком стояла у входа. Гарм с первого взгляда оценил ситуацию. Шерсть у него на спине встала дыбом, и он издал саамы чудовищный вой, какой когда-либо вырывался на моей памяти из собачьей глотки. Я крикнул моему другу, чтобы он поскорее уезжал, и как только повозка выехала из нашего сада, Гарм положил голову на моё колено и заскулил. Так я узнал его мнение и принялся разузнавать., в каком месте в горах находился Стэнли.
Моя очередь отправляться на передышку в горы подошла в конце августа. Всем нам раз в году полагался тридцатидневный отпуск, если, конечно, кто-нибудь внезапно не заболевал, но об этом мы все старались не думать. Первыми в отпуск должны были отправиться мой начальник и Боб-Библиотекарь, и когда они уехали, я, как обычно, смастерил календарь, повесил его в изголовье моей походной кровати, и ежедневно, до самого их возвращения, отрывал по одному листку. Виксен уже пять раз побывала со мной в горах, и ей, так же как и мне, нравилась прохлада, влажность и великолепные костры, которые мы разжигали там из поленьев.
-Гарм, сказал я, - мы едем к Стэнли в Касаули, к Стэнли. Касаули – Стэнли. Стэнли – Касаули.
Я повторил это раз двадцать. В действительности он был в другом месте. Но я помнил, что сказал Стэнли Гарму в ночь расставания в моём саду, и не осмелился произнести другое название. Гарма после этого начала бить дрожь, затем он залаял и начал прыгать на меня, резвясь и виляя хвостом.
- Не сейчас, - сказал я, подняв руку. – Когда я скажу: «Поехали»! – Тогда. Гарм, мы и поедем.
Я вытащил небольшую, сшитую из одеяла попонку и ошейник с шипами, которые Виксен всегда носила в горах, чтобы быть защищённой от холода и от наведывавшихся к нам тайком леопардов, и дал обеим собакам обнюхать всё это и обсудить между собой. Что они сказали по этому поводу, я, конечно, не знаю, но Гарм совершенно преобразился. Его глаза снова обрели блеск, и когда я с ним разговаривал, он весело лаял мне в ответ. Он ел всё, что ему давали, и в течение трёх последовавших недель исправно убивал крыс. А когда он начинал скулить, стоило мне произнести- «Стэнли – Касаули, Касаули – Стэнли», и это моментп=льно его взбадривало. Я жалел, что не додумался до этого раньше.
Мой начальник вернулся покрытый загаром, – результат жизни на открытом воздухе - и был страшно недоволен тем, что здесь, в низине, стояла такая жара. В тот же день вся наша троица и Кадир Букш начали упаковывать вещи для своего месячного отпуска. Виксен по двадцать раз в минуту вскакивала в дорожный сундук и выпрыгивала из него, а Гарм улыбался во весь рот и стучал хвостом об пол. Виксен знала весь распорядок путешествия так же хорошо, как она знала распорядок моего рабочего дня в офисе. Она отправилась на станцию, распевая свои собачьи песни на переднем сидении экипажа, а Гарм сидел рядом со мной. Виксен поспешила вскочить в железнодорожный вагон, понаблюдала за тем, как Кадир Букш стелил мне на ночь постель, напилась воды и свернулась калачиком, поглядывая тем глазом, над которым у неё красавалось заплаткой чёрное пятно, на суету, творившуюся на платформе Гарм последовал за ней. ( толпа перед ним расступалась) и с горящими глазами уселся на подушках, при чем хвост его работал постоянно.
Жарким туманным ранним утром – пять или шесть человек, отработавших трудных одиннадцать месяцев, - прибыли в Умбаллу. И тут же начали требовать, чтобы перекладные дорожные экипажи, запряжённые двумя лошадьми, которые должны были доставить нас в Калку, расположенную у подножья гор. Для Гарма всё это было ново. Он не понимал, что существуют повозки, в которых можно лежать, растянувшись во всю длину на матрасе, но Виксен это было известно, и она сразу же вспрыгнула на своё место. Гарм последовал за ней. Протяженность дороги, ведущей в Калку, пока туда не протянули железную дорогу, составляла сорок семь миль, и каждые восемь миль меняли лошадей. Большинство из них отличались дурным нравом – они упирались, брыкались или внезапно рвались вперёд, но им всё же приходилось двигаться по нужному маршруту, и они бежали гораздо резвее, чем обычно, подгоняемые басистым лаем Гарма.
Нам нужно было преодолеть вброд реку, и четыре вола тянули нашу повозку. Виксен высунула голову в проём раздвижной дверцы и едва не свалилась в воду, давая указания. Гарм молчал и с любопытством поглядывал вокруг, но время от времени ему требовалось напоминать, что мы ехали в Касаули к Стэнли. Так мы и вкатились с лаем и визгом в Калку, где нам, подали второй завтрак, и Гарм съел столько, что вполне хватило бы на двоих.
После Калки дорога вилась по склонам холмов, и мы пересели в парный двухколёсный экипаж, запряжённый полувыезженными пони., которых меняли через каждые шесть миль. В те дни никто и не мечтал о железной дороге на Симлу, поскольку она расположена на высоте в семь тысяч футов над уровнем моря. Протяжённость дороги составляла пятьдесят миль, и мы продвигались с той скоростью, на какую были способны наши пони. И здесь Виксен снова указывала Гарму путь, когда мы пересаживались из одного экипажа в другой. Она вскакивала на заднее сидение и заливалась громким лаем. Когда мы отъехали примерно пять миль от Калки, на нас пахнуло свежим дыханием снегов, и Виксен стала поскуливать, разумно давая понять, что она может простудиться, и требуя, чтобы ей надели попонку. Я позаботился о том, чтобы Гарму сшили такую же, и когда мы поднялись туда, где дуют прохладные бризы, я надел на него эту попонку , и он в недоумении пожевывал её, но полагаю, что он был мне за это благодарен.
- Ай, ай, ай, - пела Виксен , когда мы стремительно миновали крутые повороты.
- Ту-ту- ту, гудел рожок возницы.
-Гав-гав-гав, - лаял Гарм.
Кадир Букш сидел на переднем сидении и улыбался. Даже он был рад уехать прочь от той жары, в которой позади нас томилась подёрнутая маревом равнина. Время от времени мы встречали какого-нибудь знакомого, спускавшегося на равнину, чтобы снова приступить к работе, и он обычно спрашивал: -«Как там внизу»? И я кричал ему в ответ: « Жарче, чем в кочегарке. А как там там наверху»? И он тоже кричал в ответ: -«Лучше не бывает»! И мы разъезжались каждый в свою сторону.
Неожиданно Кадир Букш бросил через плечо: «А вот и Солон»». И Гарм, чья голова лежала на моём колене, фыркнул. Солон, небольшое, непривлекательное военное поселение, выгодно отличавшееся, однако, своим прохладным и здоровым климатом. Там повсюду голо и ветрено, и обычно все останавливаются передохнуть в расположенной неподалеку от городка гостинице. Я вылез из экипажа, взяв с собой обоих собак, а Кадир Букш принялся тем временем готовить чай. Встретившийся нам солдат сказал, что Стэнли должен быть «где-то там «,и кивнул головой в сторону унылого голого холма.
Когда мы добрались до вершины, мы обнаружили там этого самого Стэнли, доставившего мне столько хлопот. Он сидел на небольшом камне, закрыв лицо руками. Шинель висела на нём, как на вешалке. Никогда в жизни я не видел столь одинокого и подавленного существа, как этот съёжившийся и погружённый в свои думы маленький человек, сидевший на бескрайнем сером склоне холма.
И тут Гарм покинул меня. Он удалился без звука, причём, как мне показалось, даже не перебирая лапами – он просто летел по воздуху. Я услыхал, как, долетев до Стэнли, он с размаху шлёпнулся об него, сбив на землю своего невысокого хозяина. Они покатились вдвоём по склону. Один кричал, другой тявкал. И оба обнимали друг друга. Я не мог понять, где была собака, а где – человек, пока Стэнли не поднялся на ноги и не заплакал.
Он рассказал мне, что время от времени его била лихорадка и что он очень ослаб. Выглядел он весьма неважно, но, наблюдая за ним и за Гармом, я видел, что они оба начали преображаться у меня на глазах, обретая свои прежние размеры, как опущенные в воду сушёные яблоки. Гарм ухитрялся одновременно быть у Стэнли и на плече, и на груди, и возле ног, так что Стэнли говорил со мной сквозь весь этот вихрь, звавшийся Гармом. Пёс задыхался, издавая рыдающие звуки, и обмусоливал его. Из всего, что сказал Стэнли, я понял только, что ему казалось, будто он умирает, но что теперь он чувствует себя вполне хорошо и никогда больше никому не отдаст Гарма, если толь за ним не явится сам Вельзевул.
А потом Стэнли сказал, что он голоден, хочет пить и чувствует себя счастливым.
Мы спустились с холма и отправились в гостиницу пить чай. И в те промежутки, когда Гарм не сидел у него на руках или не карабкался по нему, Стэнли поглощал сардины и малиновое варенье, холодную баранину и маринованные огурцы. Затем мы с Виксен удалились.
Гарм всё сразу понял. Он трижды попрощался со мной, подавая мне одну за другой обе лапы и подпрыгивая до самого плеча. Затем от проводил нас, пробежав за нами по дороге примерно с милю, оглашая округу радостным звонким лаем. После этого он припустился назад к своему хозяину.
Виксен не проронила ни звука, но когда наступили холодные сумерки, и впереди за холмами показались огни Симлы, она ткнулась носом в борт моего ульстера[2][3] Я расстегнул пуговицы и засунул её внутрь. Она удовлетворённо фыркнула и быстро уснула, положив голову мне на грудь.. Так она и проспала до тех пор, пока мы не выгрузились в обнимку в Симле. Двое из четверых, бывших той ночью счастливее всех на свете.
[1][2] Baba –прибавление к имени означает почтительное обращение.
[2][3] Длинное свободное пальто.