Нет, я по прозе, по «Дневнику добровольца», уже понял, что сознанию Артиса не всегда не дан подсознательный идеал, который его вдохновляет.
Разбор этой прозы всё равно никто не хочет публиковать – мало патриотизма я усмотрел – помещу его сюда.
.
Вот это да! Я никогда не читал, что ли, текста от имени героя? А штабс-капитан Тушин Льва Толстого? Он же дан глядя из себя. Очень занятый работой человек…
Я личное подтверждение такому феномену знаю. Не так давно одна комментаторша убедила меня, что то, что я рассказал, как я нечаянно спас тонувшего человека – не заметив, что такое есть я – и есть героизм. Передо мной была задача, и я её исполнял.
Или как я на втором этаже лез из окна в окно, ибо замок в комнате защёлкнулся.
Дмитрий Артис говорит иначе. И чувствуешь, что он знает, что говорит:
«Сердце наполнилось благородным светом и любовью.
На войне без любви делать нечего. Любовь к женщине, детям, родителям, любовь к Отечеству. Она движет русским солдатом, дает ему волю к победе.
Чувства ответственности или долга не всегда работают. Чувства нужные. Но по сравнению с любовью они изрядно проигрывают. Превращают человека в бездушную машину, вынуждают поступать по совести. Обязательства вытесняют потребность. Живешь по принуждению».
Хм. А ну, всмотримся… – Самый героический день у меня был когда? Когда другие трусили… Только два таких. На стажировке в инженерном полку и когда шли вокруг Нового Света в Крыму под руководством Наташки, моей будущей жены, по обвалившийся в одном месте тропе к водопаду Джур-джур. Мне нельзя было показать себя трусом перед нею, и этим всё определялось. Цели ставил не я. Я лишь исполнял, сообразуясь с обстоятельствами. И то же, собственно, в полку. При вставлении запального шнура в капсюль-детонатор может выбить глаза, если с заусенцами кончик того шнура зачистил до диаметра, когда шнур уже гарантировано, хоть и плотно, влезет в капсюль. Там тоже нельзя было показать трусость.
Артис прав: «Обязательства вытесняют потребность».
Я никакой любви не испытывал в тот день в Крыму. Именно день.
.
То были первые строки вещи «Дневник добровольца». Буду записывать только то, что трогает меня.
Удивительно, что есть неграмотный человек – Ахмед, дагестанец. В 21-м веке…
.
Хм, интересно: два минных взрыва точно в то место, которое только что покинул ногаец. – Это такое меткое теперь оружие?.. Или солдатские сказки…
.
«Я»-повествователю под 50. Это само по себе удивительно.
.
Смачно. Вор Мартын умеет читать мысли собеседника. – По неверящим глазам, что ли?
.
«На войне лучше не привыкать к сослуживцам. Каждая утрата убивает внутри тебя что-то живое».
А про любовь забыл автор в этом месте?
.
«Больные на больничке. В располаге, даже если у тебя смертельная агония, ты все равно здоров».
.
«Дневник никто не прочтет. Если не выживу. От этого легче загонять буквы в слова, а слова в предложения. Вероятность выживания мала. Смерти не боюсь».
Нич-чего не понимаю. Что с ним случилось на гражданке, что понадобилось на СВО бежать? И почему я всё-таки дневник-то как раз и читаю?
.
Аааа. «свои высокие идеалы».
У меня тоже высокие идеалы. Но ради них поставить жизнь на риск – мне б и в голову не пришло. Только по пьяни, и ради ерунды – что, да, было. Или случайно. По молодости.
Клятва-отказ от карьеры – это ж не риск жизни. И «не дня без строчки» тоже не то.
.
Кстати. Идёт сплошная запись об обстоятельствах и их выполнении, и нигде ничего о любви, которая Бог, и, значит, каждой секундой руководит.
.
Чёрт! Уже который абзац, как идёт нарастание напряжения – первое боевое задание впереди. А меня застрели – я не понимаю, как это напряжение создано. – Нет, понимаю: через каждые сколько-то строчек – что-то типа: «Ближе к вечеру нашу пятерку переселили в отдельный дом, чтобы комендачи не мешали притираться».
.
Мда. О самом страшном повествователь не пишет… У Яруса нервный тик… – Зачем дневник взялся писать?
.
Вообще, кошмар, конечно. Человеку 50 лет.
«В голове только одно: надо дойти, надо дойти. Дыхалки нет никакой. Из горла хрип вместо вдоха и выдоха.
У Седого в красной зоне отказали ноги. Сказал, сердце зашкалило. Его вернули на базу. Нас осталось четверо».
Это – добровольцы. Но почему таких старых берут? Некому родину защищать?.. Последний парад наступает? Или таки так? Просто эпоха Потребления варит нас на медленном огне, вот лягушка и не замечает, что идёт к её концу. Идёт к концу России.
Кошмар.
.
Хм. Интересный нюанс. В тылу – я понял – у укров всё провоняло г-ном. Как в Приюте одиннадцати на Эльбрусе. Ну как наши брови при спуске с этого Приюта обросли толстенным слоем пыли, что из-под наших ног. Вот-де и альпийские луга с их свежестью… Организация по стандартам НАТО… – Интересно, а наши куда ходят до ветру?
.
Нет. Они пока не в тылу, а непосредственно перед окопами. То есть вонь – от них самих.
.
«Попали… Крышка выдержала… Тоже сказал «Господи, помилуй!» несколько раз и перекрестился. Биение сердца не участилось. Приходится делать вид, что я боюсь, как все, иначе примут за сумасшедшего».
Нормально. Есть задача тут сидеть – и всё. Сидят.
.
«Через час после минометов Сава отрубился. Храпел так, что все укропы разбежались. Смеюсь. Пришлось разбудить его и попросить сменить меня на посту. Теперь моя очередь храпом пугать укропов.
Растянулся на своей подстилке, и первое, что услышал от Савы, было:
— Дыши тише!».
.
Непрерывно ноющий напарник вызывает скрываемое бешенство.
.
До драки чуть не дошло с одним. Повествователя не пускают в какие-то боевые – за старость.
.
Кончилась еда. До неё 350-400 метров простреливаемого голого пространства. (Сумасшедший дом. Но. На то и война. Отправили старика, как наименее ценного, за едой. Не зря мой дядя имел награду за, как написано, доставку пищи под огнём противника.)
.
«Мозг отмораживается. С трудом строю фразы…».
.
«Лесополоса подстрижена огнем. Торчат обожженные стволы деревьев, трупный запах забивает нос, а небо чистое-чистое. Звездная россыпь. Мощное, бесстрашное небо».
.
Надо, видно, менять стиль описания того, как я читаю этот дневник.
Но вот это надо процитировать:
«Отстранившись от поэзии, отбросив в сторону розовые очки, я так и не увидел того ужаса, о котором говорят напуганные войной люди. Мне нравится быть здесь. Чувствую себя нужным. Будто лечу со снежной горы на санках. Дух захватывает. Ветер бьет в лицо. Сердце колотится от восторга».
Как-то не сходится этот вывод с прочтённой уже четвертью книги.
Зато сходится с самым началом. Помните, что там:
«Сердце наполнилось благородным светом…».
.
Автор – сын своего времени, времени индивидуализма, выразившегося в реставрации капитализма треть века назад и в воспитании соответствующих капитализму исключительных людей.
Моя жена в 60-х была фанатом трудных туристских походов, потому что они закаляли коллективистскую душу. Закалка же души была необходима для строительства коммунизма. Без закалки не получалось: комфорт совращал и грозило, что коммунизм не будет построен.
После её смерти, так случилось, передо мной открылся интернет. И из него я узнал, что на Западе распространён индивидуальный альпинизм. Исключительным людям нужно испытывать себя на предмет исключительности.
Вот и автор, Дмитрий Артис… Адреналина в крови ради он пошёл на СВО в почти 50-тилетнем возрасте. Исключительности ради он позывной себе выбрал Огогош. Но воинствующий индивидуализм не сроден с менталитетом русского народа. Отсюда прикрытие «восторга» любовью и всякими словосочетания про «свои высокие идеалы», намекающие на патриотизм. Без прикрытий и намёков вещь была б просто самоотчётом.
«Если восстановить точно мир, в котором ценностно осознавал себя и определялся поступок, в котором он ответственно ориентировался, и описать этот мир, то в нём не будет героя… Поскольку нужна определённость цели и средств [«сердце наполнилось», «Сердце колотится от восторга»], но не определённость носителя его – героя [человека вольного]. Сам поступок [добровольчество]ничего не говорит о поступающем, но лишь о своём предметном обстоянии [СВО хорошее место для испытания своей исключительности], только оно [сердце восторга] ценностно порождает поступок [добровольчество], но не герой [повествователь]. Отчёт поступка сплошь объективен [восторг]. Отсюда идея этической свободы поступка: его определяет не-бытие-ещё, предметная, целевая заданность [отсутствие желающих воевать в потребительском обществе, и необходимость хоть кому-то да пойти на СВО]; его истоки впереди [восторг], но не позади [необходимость хоть кому-то да пойти на СВО], не в том, что есть [отсутствие желающих воевать], а в том, чего ещё нет [восторга]» (Бахтин. Эстетика словесного творчества. 1986. С. 130-131).
Но такая раскованность не в менталитете русского народа и потому она вытесняется из сознания, а в сознании плодятся намёки на противоположное или прямое его употребление в тексте.
«Там, где является попытка зафиксировать себя самого в покаянных тонах в свете нравственного долженствования, возникает <…> самоотчёт-исповедь» (Там же. С. 131)
И эту форму мы как раз и замечаем в самом начале: «На войне без любви делать нечего».
Сработал защитный психологический механизм, сублимация: негативная исключительность переведена в позитивную любовь.
Механизм подсознательный и неочевидный. Потому я так удивился, начав читать вещь.
А когда она писалась, очевидно, брало верх в авторе то одно, то другое. Патриотическое и коллективистское – от сознания (1): «Ахмед неподражаемый. Грамоте не обучен, а считать умеет. Обожаю его», противоположное – от подсознательного идеала исключительности (2). Самое странное для обычного читателя – от второго: «На войне лучше не привыкать к сослуживцам».
Самое эффектное противоречие в произведении это желание «я»-повествователя свой дневник опубликовать (это от сознания), и нежелание его публикации: «Дневник никто не прочтет. Если не выживу». А ещё – человеческий страх к БЗ (боевое задание) и отсутствие его, желание пойти в самое пекло (это от подсознательного переживания своей исключительности). И ещё. Человеческий страх от того, что нечаянно поменялся с кем-то автоматом и отнесение к разряду чуда, когда этот автомат как-то опять оказался в руках. А нечеловеческое – до крайности глубокая обида, когда обезоружили (заодно, за то, что сосед напился). Ведь исключительность должна ж чем-то подпитываться. Вот она и подпитывалась – тайным подсчётом, что не получил ни одного нарекания (задания-то худо-бедно исполняют все, добровольцы же; а вот ни одного нарекания…)
На переаттестации меня спросили, чем я в себе горжусь. Я ответил длинно: «Сконструировать в механическом отношении электронный прибор – это выдержать массу условий и правил. Как на гигантском слаломе надо сбить как можно меньше сигнальных вех. Вот я горжусь, если удаётся не сбить ни одну».
Ещё нюанс с подсознательным идеалом… Навёл меня на него Пушкин и конкретные толкования. – Пришлось принять для себя, что подсознательный идеал может выплывать из подсознательного качества в сознание, пока не требует поэта к священной жертве Аполлон. А когда потребует, тот из сознания уходит в подсознание.
Так вот, хоть раз побывав в сознании Дмитрия Артиса, идеал исключительности заставил сознание остеречься писать о том удовольствии победы на войне, когда убиваешь менее удачливого врага. Автор, чтоб не выдать эту свою исключительность, решил сослаться, что из военных соображений (война-то – продолжается, мол), он себе не разрешает-де кое о чём писать.
«Доползли, обмолвились парой фраз и приступили. Четырех часов хватило на выполнение.
После трудов праведных вернулись в Отросток. Довольные и счастливые».
.
У меня глаза оказались на мокром месте в сцене с девчушкой-волонтёршей в госпитале:
«— А хотите носки теплые? — оживилась.
— У меня есть.
— Возьмите еще, носки хорошие!
Она достала из пакета носки и показала мне. Снисходительно улыбнулся. Не стал отказываться. Выглядело бы как неуважение.
Она оживилась пуще прежнего:
— А трусики? Трусики возьмите! — Протянула трусы».
.
О. Ещё раз неожиданное намокание глаз:
«Ко мне подошел Кубань и крепко пожал руку со словами:
— У меня получилось. Я справился. — На лице гордая улыбка, спина прямая».
Этот тот, который, было, струсил, за что его отстранили от боевых заданий.
.
И ещё.
У одного, - Прочерк позывной… позвонили и сказали, что у него, - уже в России, вдруг остановилось сердце.
Автоматом выкатилась слеза.
Автору она зачем-то понадобилась. Наверно, из соображения, что нужно ж слезу выдавить, раз вещь – о войне. Он не сообразил, например, про такого меня, что у меня и до этой сцены слеза появлялась.
И он не знает, что сильно действующее – это искусство прикладное, а неприкладное – глубоко цепляющее. Ведь есть же, есть, принципиальная опасность, перерастания патриотизма в национализм и далее – в фашизм.
Но. Гос-споди! Да какая разница, подсознательный ли идеал рождал, скажем такой позывной, как Огогош…
Приказать себе, что ли, пока война, не сметь думать, как о второсортном, о прикладном искусстве, рождённом замыслом сознания, что всё русское – самое лучшее…
Но всё-таки приятно, что вот, наконец, и повесть в ранге неприкладного искусства появилась на тему об СВО.
.
Ну а теперь перейдём к первому (для меня первому) его стихотворению, где ницшеанский идеал его сознанию дан, что горько. Второсортный поэт.
Мне так и хочется взять и в порядке предварения к разбору его стихотворения выдать интервью с героем, противоположным тому, кто выведен Артисом в стихотворении, который я ещё не процитировал.
Итак – интервью.
Марина Ахмедова
3 декабря 2024 /Время чтения 11 мин
В середине ноября в сети появилось видео, снятое дронами-разведчиками, благодаря чему стала известна история Закарьи Алиева. 28-летний разведчик-сапёр штурмовой группы российской армии три недели в одиночку оборонял от ВСУ опорный пункт, занятый российскими штурмовиками, не имея ни еды, ни возможности покинуть позицию. До этого бои за этот пункт шли два года.
Мама Закарьи, Халисат Алиева, рассказала в интервью ИА Регнум о детстве бойца, о том, что он всегда был храбрым и бесстрашным, любил дразнить быков — как в корриде, перепрыгивал через высокие заборы.
Так же в глаза страху Алиев смотрел, когда оказался в блиндаже, который ему пришлось оборонять в одиночку. Приехал он туда не один — заезжали с товарищами на мотоциклах, через минное поле, под постоянным огнём украинских дронов.
В опорном пункте он оказался уже сам: часть сослуживцев погибла, кто-то повернул назад. Оказавшись перед тоннелем, который принял за блиндаж, взял в плен пятерых бойцов ВСУ — их почти сразу же убили свои.
Главный редактор ИА Регнум Марина Ахмедова встретилась с Закарьей Алиевым в Главном военном клиническом госпитале имени Бурденко в Москве.
— За всё это время, которое вы описали — как доехали до опорника, как потом взяли пятерых в плен, был какой-то момент, когда вы посмотрели в глаза страху?
— От голода.
— Голод был страшнее, чем все эти люди, разлетевшиеся на куски?
— Когда люди умирают — это основной страх, но были и другие страхи. Как будто ничего о жизни, о войне не знаешь, а потом в момент вокруг всё происходит, и голова не успевает перегружаться. Всё очень быстро, ты не особо понимаешь, что происходит вокруг.
— Мозг работает как компьютер, на пределе своих возможностей, на адреналине?
— Ты должен заранее планировать, что будешь делать, действовать, стараться выжить.
— А этих пятерых, взятых вами в плен всушников, сколько дронов атаковали?
— Не знаю, в тот момент было 10-15 дронов.
— Они их отправили, чтобы убить своих?
— Нет, они меня хотели поймать.
— Но они же видели, что своих убивают?
— Им без разницы, они и своих не жалеют. Когда я там один оставался и других пленников взял, подошёл к другому опорнику, блиндажу, говорю: выходите. Они начали выходить, бросили оружие, и их расстреляли, чтобы они не приблизились ко мне — без автоматов ведь шли в мою сторону.
Я хотел их как-то связать — мало ли, сейчас будут стрелять, выходя. Рассчитывал, что по своим стрелять не будут. Но не тут-то было.
— Сколько они за эти три недели своих положили — из-за вас?
— Не знаю, сколько. Я ни в одного человека там целенаправленно не стрелял, пока не говорил «Сдавайтесь».
— Нет, я о них говорю, о ВСУ. Это же 10 жизней — 10 своих убили, чтобы взять в плен одного российского солдата. Это же люди, у них тоже мамы, которые их растили маленькими, это же не оловянные солдатики… А ваших сослуживцев, которые ушли, дроны обстреляли?
— Четверо вернулись. Через несколько дней захотели уходить, но я им сразу сказал, что останусь, буду там воевать. Интересно, что попросил только, если дойдут, сказать командиру, что я там. Все отказались — я их прекрасно понимаю, потому что всё это место как на ладони было, постоянно обстреливалось.
— То есть командир, если бы узнал, что вы живы, их бы за вами и отправил?
— Может, ещё кого-нибудь бы послал, но идти туда точно никому не хотелось.
— Конечно, как вы описываете это место, мне кажется, в аду лучше, чем там.
— Вот, они мне честно сказали: либо ты идёшь с нами, либо мы не скажем.
— И они сумели дойти?
— Один только дошёл, он сейчас в госпитале. Они перепутали время — думали, сейчас уже будет рассвет, а когда побежали — дроны полетели.
— А вы всё это время сидели в опорнике?
— Ну, ты же там не сидишь на одном месте. Копал, рыл лисьи норы, импровизировал, проходил через тоннели в другие места: пока в одном месте бомбят или люди приближаются, я могу пересидеть в другом.
— Вы испытывали страх, когда люди подходили?
— Да, но потом было интересно.
— Они же шли, чтобы вас убить.
— Ничего страшного, главное, чтобы скучно не было.
— То есть одиночество вам было тяжело переносить?
— Изначально было скучно. Но когда ребята ушли, мне даже спокойнее стало, легче, паники не было.
— Вам передавалась их паника?
— Да, конечно. Они не умели успокаиваться, контролировать себя.
— А вы где этому научились? Жизнь в дагестанском селе научила себя контролировать? Кто вас научил?
— Жизнь научила. Начинать всегда нужно с малого.
— Вы мне сейчас о какой-то аскезе рассказываете. То есть вы, как монах, учитесь приглушать свои эмоции в малом, а потом оказываетесь на войне, где эмоции уже большие, тобой может овладеть паника, а вы держитесь на внутреннем аскетизме.
— Ну, я могу и взорваться. Но лучше контролировать себя.
— А почему сдерживаетесь? Не хотите людей беспокоить своими эмоциями?
— Я такой человек. Не люблю, когда человек рядом со мной чувствует дискомфорт.
— Когда вы остались один, вы молились? Вспоминали маму?
— Конечно, вспоминал. У меня вся жизнь с детства перед глазами пролетала.
— А что именно вспоминали?
— Я думал: главное, чтобы маме не донесли, что я здесь. Не хотел, чтобы она переживала.
— А что ещё вспоминали? Мне ваша мама многое о вашем детстве рассказала: как вы домики строили, через заборы перепрыгивали, копили деньги и купили спички… Это вы всё вспоминали?
— Много вспоминал. И мамину еду.
— Чуду? (дагестанские лепешки. — Прим. ред.)
— Любую мамину еду.
— У вас там вообще никакой еды не было?
— Когда я находился там уже неделю, никакой.
— А на чём, на каком ресурсе вы жили?
— У меня была баночка с перекисью водорода, я её пил. Ещё были семь ампул с обезболивающим — тоже выпил, они рассасываются и не чувствуешь боли, но горькие очень. Старался притуплять свой организм, чтобы не чувствовать голода и жажды.
— А что дальше?
— Хочешь жить — нападай. Направился к украинским военным, которые были в 35 метрах от меня. Я подумал, что это лучше, чем на месте от голода умереть. Двинулся ползком, подошёл на 10 метров — нашёл мешки, в них лежал лук. Я его стал сразу есть, как яблоко. Было вкусно, хотя потом и горело всё.
Я решил в карманы ещё лука напихать, пока это делал — «птичка» прилетела, наблюдатель, сообщила им. Я слышу, там — грохот, кто-то выходит, обратно выбежал. Тут уже прилетели «камикадзе», а я вернулся обратно, нашёл себе гнёздышко.
Потом этот лук, конечно, экономил, но ел его и утром, и на обед, и вечером.
— А вы можете описать ваше чувство голода? Всё болело, или человека просто сводит это с ума?
— Это физическое ощущение, не только сам голод, но и чувствуешь, как рука становится тяжёлой, истощаешься весь, тяжело что-то делать. И всё время бомбят, я каждый раз находил новую точку, где мне остаться, и они каждую мою точку сравнивали с землёй.
Я подумал в какой-то момент, что, когда не будут бомбить, нужно как-то выйти и на них напасть. Ближе к утру решил выйти, каждый свой шаг обдумал. Я сделал вид, будто они добились своей цели, убили меня, не подавал виду, что я там. В итоге добился своих целей я.
Я вышел, подошёл к блиндажу — они там сидят. Я сразу же крикнул: «Сдавайтесь!». Они от испуга не понимают, что происходит, начинают сдаваться, выходят потихоньку.
— А что вы собирались с ними делать? Вы же голодный, они вас одним пальцем прибьют…
— Ну, у меня в руках автомат, я вооружён до зубов. Вышли четверо, говорят: «Не стреляй», и тут бомбить опять начали — метров с 20-25 из-за деревьев открыли огонь.
А сдавшиеся ко мне идут. Я не стреляю, только на мушке их держу. Как начался огонь, все легли. Как только поднял голову, увидел, что все лежат. Я даже не стрелял. Я просто лёг. Для меня было главное их блиндаж захватить — крепкий блиндаж, так как там, где я был, разбомбили уже всё. В самом блиндаже было пусто, только трупы лежали.
— А еда была?
— Нет, не было. Меня учили — не бери то, что не твоё. Я там только колбасу нашёл, но не ел её.
— Вы же не ели уже две недели.
— Да, но часто бывает так: вещи, сумки, которые они оставляют, открываешь — они взрываются.
— То есть вы эту колбасу не трогали, потому что там мог быть подвох. И сколько вы пробыли в этом блиндаже?
— Я ушёл.
— А те, кто стреляли в вас, так и не подошли?
— Нет, я же отстреливался.
— И вот, вы один, истощённый, и никто из своих к вам не идёт — что делать дальше?
— Надежда всегда была.
— А что заставляло вас держаться, в чём был для вас смысл жизни?
— Просто — не сдаваться.
— Почему? Это само по себе ценно?
— Это во мне заложено. Я вспоминаю даже какие-то моменты из школы, когда я приходил с синяком, а мама говорила: «Это что такое? Иди разбирайся». Ну, и шёл разбираться.
— И как всё закончилось?
— Меня к тому моменту уже мёртвым объявили. Я решил написать, что я живой, хватит меня, в конце концов, хоронить. Нашёл пустой мешок, закрепил его между деревяшками, синим скотчем замотал и написал фломастером — с дрона должно было быть видно.
В этот момент на меня два «камикадзе» полетели, я бросился убегать, хотел добраться до блиндажа, но зацепился штаниной. Первый возле меня взорвался, второй тоже — осколок. И тут дрон летит: заметил, что что-то происходит — вроде бы людей нет, а бой идёт. Подлетел посмотреть, я вышел, помахал рукой, он висит, наблюдает.
Странно, думаю, что не нападает. Потом отдалился, вместе с ним подлетел ещё один, и он уже скинул еду — сосиски. Тут я уже понял, что свои. Я у них жестами попросил воды — воду скинули, а потом только сообщили командиру.
В следующем дроне уже была записка от командира, что добраться до меня никак не могут — бомбят, выходи сам. «Аланья» меня следующие четыре-пять дней поддерживали, все «птички» ко мне отправили, боевой дрон уничтожили, который по мне стрелял — охотились за ним.
Потом я пошёл за дроном.
— А вы молились, когда шли? Или это был просто туман — дойти и всё?
— Адреналин мощнейший, главное — дойти. Просто шёл через мины, контролировал.
— По вам что-то прилетало?
— Когда я тропу прошёл и вышел на открытую местность, на меня упала такая большая противотанковая мина — «блинчик», взорвалась. Я встал, дальше пошёл.
«Птичка» показывает мне на другую лесополосу, начинает нервничать — я дорогу сокращаю, неправильно иду. Пока шёл, приблизился чужой наблюдатель, сообщил туда — за мной два «камикадзе» прилетели. Стоят передо мной, я спрятался за деревом, он облетает меня, и я начинаю крутиться между деревьями.
Везде мины — я стараюсь не наступить, он летит на меня, я отскакиваю в сторону. Пока прыгаю, второй видит, что я упал — летит на меня. Я встаю резко, изо всех сил, которые у меня были, прыгаю в другую сторону — он там взрывается. Мне главное было, чтобы от осколков мины не сдетонировали.
Я иду дальше, наша «птичка» надо мной удивлённая висит. Иду, остаётся метров 500: с одной стороны — кладбище, с другой — место, по которому, вроде бы, можно пробежать. Уже хотел сделать выбор во вторую сторону, смотрю, а там — мина на мине лежит, муха не пролетит. Нет, думаю, так не пойдёт, пошёл к могилам.
На кладбище тоже тела лежат — то есть не те люди, кто похоронен, а мёртвые, кто тоже сквозь это место выйти хотели. Пока шёл, опять обстрел начался. И всякое там было, приходилось по следам трупов идти. Я понимаю: если человек лежит, значит, он подорвался, там уже идти можно.
Ну, а потом уже — наша траншея, кричат: «Иди сюда»!» Я к ним зашёл, вокруг взрывы, меня спрашивают, где ранение? А у меня нет никакого ранения, ни царапины. Я разделся, у меня кожа чёрная, красная, синяя — в синяках весь, но цел.
— А если бы сейчас у вас спросили, кто вы — что бы ответили?
— Воин, обычный боец.
— Скажите честно, по-человечески: как вы думаете, кто или что вас спасло?
— Терпение и умение правильно рассуждать.
— А почему вы не сказали Всевышний или молитва мамы?
— Это само собой (https://regnum.ru/article/3933106?utm_campaign=regnum&utm_term=best_materials).
А теперь – стихотворение Артиса.
Война - это...
Война - это доблесть,
отвага и честь.
Война - это вера
и братство.
Тому, кто привык
только сладости есть,
желаю подальше
убраться,
.
забиться
в укромного сна уголок
под юбкой
у старенькой мамки...
Война - это счастья
кровавый кусок,
свобода без рабской
огранки.
.
Война - это сила,
величие, мощь,
любовь и
красивые люди.
Вовсю освещает
кромешную ночь
божественный залп
из орудий.
.
Гуляет по чистому
полю рассвет
и топятся
русские бани.
Война - это память
о том, чего нет,
которую мы
разгребаем.
.
Война - это самая
лучшая мать
и манная каша
из детства.
Тому, кто привык
на перине лежать,
в раю не отыщется
места.
.
Война - это в прошлом
оставленный мир,
придуманный
ласковым Богом.
Но мы этот мир
зачитали до дыр -
война подлатает
немного.
2023 г.
Не правда ли, перед нами гимн собственной исключительности на фоне других, по-фашистски говоря, унтермэншей. Как говорится: кому война, а кому – мать родна.
«Война - это самая / лучшая мать / и манная каша / из детства».
За что надо благодарить Артиса – это за смелость быть честным. Такое самохвальство (я нарочно не стану цитировать коллективистскую дымовую завесу)…
«доблесть, отвага и честь», «счастья / кровавый кусок, / свобода без рабской / огранки», «сила, / величие, мощь», «в прошлом / оставленный мир, / придуманный / ласковым Богом» (просто говоря: иномирие метафизическое, идеал всех философских ницшеанцев; ещё проще – аморальность с точки зрения большинства, для которого Бог и Добро – синонимы).
А за что Артиса можно поругать? – За отсутствие недопонятности. Оно и понятно – исполнялся же замысел сознания. Или всё же похвалить? Многие ж интуитивно чуют, что это непоэтично – полная понятность, и – мутят. А Артис честнее. Только чуть-чуть замаскировался противоположностями индивидуализму: «вера / и братство», «любовь и / красивые люди», - гораздо меньше, чем индивидуализма. Правда?
Или я не прав хотя бы уже тем, что назвал, - ориентируясь на необщепринятую классификацию искусства на первосортное, неприкладное и второсортное, прикладное, - назвал вещи своими именами тогда, когда идёт война, и действует как бы молчаливое табу на некомплиментарный разбор стихов об СВО?
10 декабря 2024 г.
