Над широким бригадным плацем мелко покачивается раскалённый воздух, искажая черты высокой трибуны и стоек с плакатами на краю разогретого солнцем асфальта. На построении сегодня вся бригада. Строй пестрит серыми беретами спецназа, чёрными автороты, милицейскими кепками патрулей, офицерскими фуражками и редкими вкраплениями краповых беретов. Наши две учебные роты стоят с краю, выстроившись в несколько шеренг. Сегодня у нас полевой выход, и ещё со вчерашнего дня, словно сухая крошка в горле, что не выплюнуть, не проглотить, засела где-то в груди под самой диафрагмой тянущая фраза «марш-бросок». Десять километров в полной экипировке, с автоматом, флягой и подсумком. Расстояние огромное и, кажется, непреодолимое. Да ещё сержанты весь вечер упоëнно предвкушали, как мы сегодня все умрëм.
Полковник Антонов, массивный и грузный начальник штаба важно взошёл на трибуну. В отсутствие комбрига Караева, ушедшего в отпуск, он сегодня руководит разводом.
- Смирно! - командует он, слегка наклонившись к микрофону. Одномоментно по плацу разносится шаркающий звук, и человеческая масса тут же превращается в солдатиков из детского набора, отлитых в одной на всех форме, - здравствуйте, товарищи солдаты! - негромко произносит полковник, поднеся ладонь к околышу фуражки.
Мысленно считаем до двух, набираем кислород в лёгкие, и воздух над плацем сотрясается от гулкого и синхронного:
- ЗДРАВИЯ ЖЕЛАЮ, ТОВАРИЩ ПОЛКОВНИК!
- Вольно, - отвечает Антонов и опускает руку. Беглым взглядом, острым и пронизывающим из-под тонкой оправы очков он окидывает строй и цепляется за высокую фигуру прапорщика Андриянца. Тот стоит, широко расставив ноги, закинув руки за спину. Подбородок каменным торосом выступает на гордо вскинутой голове, - товарищ прапорщик, - поморщившись негромко говорит полковник, - вот вы, - он бесцеремонно тыкает пальцем в направлении Андриянца, - да-да, вы в красной шапочке. Встаньте, как полагается военнослужащему внутренних войск белорусской армии. Мы, слава богу, не в Америке.
После слов про красную шапочку Андриянец сначала бледнеет, по лицу буграми расходятся яростные желваки, челюсть сжимается тисками до зубовного скрежета, потом его окаменевшая физиономия идёт алыми пятнами, и он становится похожим на огромный переспевший мухомор. Нехотя прапорщик обрывает руки по швам и сводит ботинки вместе. Откуда-то из глубин патрульного отделения раздаëтся тихий смешок. Андриянец злобно косится в сторону, но никого рассмотреть не может. Полковник Антонов поправляет очки и, ухмыльнувшись, даёт распоряжение продолжать развод.
Далее следуют церемонии по передаче дежурства по части, столовой, парку и по ротам. Когда все разводятся по своим обязанностям, по флагштоку медленно ползёт вверх государственный флаг, и играет гимн. После на плац выезжают три тентованных КамАЗа и останавливаются на его краю.
- Батальон! - командует вышедший на центр плаца комбат, - поротно, напра-нале - во!
Патрульный батальон тут же распадается на три одинаковых коробки, и они под громыхнувший из громкоговорителя марш слаженно шагают к грузовикам. Одна из рот проходит мимо нашей шеренги, и её солдаты, переодетые из камуфляжа в милицейскую форму, жадно и плотоядно засматриваются на нас, растерянных и испуганных.
- Э-э-э, мясо, готовьтесь, - звучит из строя развязное и лихое, - вешайтесь, духи... Давайте во вторую патрульную, мы вас ждём...
Мы провожаем взглядом колонну в серой форме, пока она вся до последнего солдата не исчезает в недрах тëмно-зелëного тента КамАЗа. Грузовики несколько раз фыркают моторами, выпуская из-под себя клубы чёрного едкого дыма, и по очереди уезжают с плаца в направлении КПП.
Вскоре на плацу остаются только наши две роты. Перед нами медленно расхаживает полковник Зайченко - заместитель командира бригады по боевой подготовке. Сухопарый и поджарый он громко и воодушевлённо напутствует нас перед первым полевым выходом.
- В ряды внутренних войск, - говорит полковник, умудряясь заглянуть в глаза каждому и всем одновременно, - попадают только лучшие из лучших! Вы все здесь не случайно! Вас призвала Родина охранять и защищать ваших матерей, сестёр, а у некоторых - жён и детей! Вскоре вы выйдете на улицы наших городов охранять покой и правопорядок! Вам всем повезло - наша бригада лучшая в стране, а в Гомеле живут самые красивые девушки! Так что, если у кого-то на гражданке осталась девушка, - полковник делает паузу и хитро улыбается, - можете про неё смело забывать! - по строю пробегает одобрительный ропот и робкие смешки, - а теперь я попрошу дружно произнести наш девиз!
Мы на мгновение замолкаем, над головами едва слышно разносится чьё-то «три-четыре», и обе роты отрепетировано и слаженно в едином порыве гремят гулким эхом:
- Никто, кроме нас! долг, честь, отечество! долг, честь, отечество! долг, честь, отечество!
Зайченко довольно кивает и вскидывает руку в воинском приветствии к тёмно-зелёному берету.
- Командиры взводов и отделений! - командным голосом, внезапно ставшим строгим и казённым, произносит полковник, - приготовить личный состав к полевому выходу! Вольно! - он резким движением обрывает руку и направляется к командирам рот, а мы разбиваемся на взводы и организованно возвращаемся в казарму. Там мы получаем оружие, противогазы, подсумки, наполняем фляги и вскоре снова стоим на плацу, растянувшись в одну длинную колонну. В голове камуфляжной цепи, дробно бряцающей закинутыми за спину автоматами, облачëнной в хищную, как говорит полковник Зайченко, форму одежды движутся прапорщик Андриянец и старший лейтенант Ракей. Оба гордо несут на своих макушках краповые береты и передвигаются, словно породистые лошади, пружинисто и нетерпеливо. До КПП идём походным шагом, но едва выйдя за ворота части, услужливо открытые для нас дежурными, слышим протяжное и зычное: «рота, бегом марш!». Две сотни тяжёлых армейских ботинок гулко ударяют по раскалённому асфальту, выбивая из него иссушëнную в пепел летнюю пыль.
- Раз, раз, раз-два-три! - протяжно заводит кричалку Ракей.
- РАЗ, РАЗ, РАЗ-ДВА-ТРИ! - хором повторяем мы.
- Раз, раз, раз-два-три!
- РАЗ, РАЗ, РАЗ-ДВА-ТРИ!
- Рано утром мы встаём!
- РАНО УТРОМ МЫ ВСТАЁМ!
- На зарядку мы идём!
- НА ЗАРЯДКУ МЫ ИДЁМ!
- Спортом занимаемся!
- СПОРТОМ ЗАНИМАЕМСЯ!
- Спецназом называемся!
- СПЕЦНАЗОМ НАЗЫВАЕМСЯ!
- Раз, раз, раз-два-три!
- РАЗ, РАЗ, РАЗ-ДВА-ТРИ!
Глупо, конечно, но от этой кричалки становится как-то легче и веселее, чувствую себя словно в американском кино про армию, где есть непременно кто-то толстый и неуклюжий, кто-то смешной и кто-то непроходимо тупой, всë прямо как у нас, только во Вьетнам после учебки мы не полетим, и никто не застрелится в туалете. Вскоре эйфория улетучивается, ноги наливаются свинцом и ватно болтаются под весом туго зашнурованных берцев, по лбу струйками стекает липкий горячий пот, лëгкие разрывают грудь, точно кузнечные меха в разгар работы. Смотрю себе под ноги, наблюдая, как пролетает мимо серый асфальт, побитый раковинами и чёрными трещинами, кое-где через него пробивается упрямая трава, одиноко торчащая под жарким солнцем. Ритмичным метрономом стучит по фляжке прикладом закинутый за спину автомат, и этот перестук будто задаёт ритм бегу, не даëт остановиться. Колонна растягивается на добрый километр, и сержанты подгоняют отстающих ободряющими выкриками. Вскоре асфальт заканчивается и марш продолжается по грунтовой дороге в жидкой лесополосе. Деревья здесь низкие и редкие и желанной тени не дают вовсе.
- Рота! - раздаëтся откуда-то спереди, - надеть противогазы!
Выхватываю из подсумка резиновую маску с большой металлической бабиной, вставляю большие пальцы во внутреннюю часть и растягиваю в стороны.
- Рапаны, увижу кто противогаз оттягивает и дышит - тому пизда! - орёт Шабалтас, обгоняя строй.
Натягиваю тугую плотную резину на голову и словно сквозь тухлую тряпку втягиваю затхлый воздух в лёгкие, которые горят и требуют больше. Выдыхаю. Клапан с влажным шлепком меняет положение на «выпуск». Окуляры мгновенно запотевают, а в уши зловещем шипением бьёт собственное дыхание. «Кххх, пшшш, кххх, пшшш», чувствую себя каким-то Дартом Вейдером. Вскоре пальцы начинает покалывать, а все мышцы просто кричат о нехватке кислорода, берцы шаркают о землю, уже по инерции влача за собой выжатое, словно жгут, тело. Перед глазами трясется дорога, затянутая густой пеленой, то ли на запотевших окулярах, то ли в глазах. Хочется сорвать с лица эту резиновую пытку и упасть в траву, отдышаться и напиться воды. Зачем я здесь, и по какому праву надо мной так издеваются? Хочется спрятаться, уйти в себя, в самый дальний уголок памяти. Невольно проваливаюсь в воспоминания. Мы с сестрой в бабушкином доме, в печке тихо гудит огонь, весело потрескивая смоляными дровами. Большой чёрно-белый телевизор тонко звенит нагретым кинескопом, и по единственному каналу показывают летящие самолёты и стреляющие танки, пыль пустыни и маленьких бегущих по песку солдатиков. Диктор рассказывает что-то напряжённым голосом, а бабушка вздыхает и говорит: «когда уже этого Хусаина поймают?» Мы смеёмся над смешным словом и у меня в ушах медным колоколом, в такт рваному дыханию и ухающему в горле сердцу чеканит сиплое: «ху-са-ин, ху-са-ин...». Я не выдерживаю, запускаю палец под плотную резину на подбородке и оттягиваю её в сторону. В лёгкие врывается поток свежего и сладкого воздуха. Дышу быстро и глубоко, после нескольких отчаянных вдохов выдергиваю палец, становится легче.
- Рота! - звучит будто сквозь туман, - снять противогазы!
Срываю ненавистную маску и смотрю по сторонам на ясную, прибавившую резкость картинку. Лица у товарищей красные, покрытые крупными каплями пота, отовсюду доносится яростное тяжëлое дыхание. Наспех заталкиваю противогаз обратно в подсумок. Получается криво, клапан сумки закрывается еле-еле. Бежим дальше. Перед глазами уже плывëт и трясëтся, одежда такая, словно я только что стоял в ней под душем.
На конечную точку маршрута прибегает, а точнее приплетается моë бессознательное туловище и безвольно падает в траву рядом с остальными сослуживцами. В голове пульсирует, зубы ломит, а сердце стучится в горле, вот-вот выскочит и укатится в ближайшие кусты, прочь от такого хозяина. Потихоньку начинаю возвращаться к жизни, отстëгиваю с пояса флягу и удивлённо смотрю на огромную вмятину на её жестяном боку. Это приклад автомата постарался. Делаю несколько глотков, в животе булькает и немного мутит. Дыхание начинает выравниваться. Я прибежал в последних рядах, поэтому вскоре звучит команда «рота! Построиться!»
Две сотни размокших и краснолицых, отупевших от жары и изнурительного марша новобранцев строятся на поляне по взводам и отделениям, сержанты проверяют личный состав, и мы расходимся по учебным точкам. Наш взвод вооружают короткими сапëрными лопатками, и сержанты отводят нас на небольшую поляну, недалеко от общего сбора.
- Ну что, заебались? - спрашивает Козятников, важно заправив большие пальцы за ремень.
- Никак нет, товарищ младший сержант, - отвечаем мы разрозненно, но внятно.
- Самцы! - одобрительно кивает он, - а сейчас мы будем учиться копать окопы для стрельбы из положения лёжа, понятно, да?
- Так точно, товарищ младший сержант, - отвечаем без энтузиазма и воодушевления и разбредаемся по поляне в поисках подходящих мест для обустройства окопа для стрельбы из положения лёжа. Досконально изучив на теоретических занятиях устройство окопа теперь мы лихорадочно пытаемся вспомнить где, как и сколько нужно копать.
- Окопы копаем лёжа! - кричит сержант Граховский, наклонившись над Бандюком, который так и норовит встать на колени.
- В окопах не пердим, - раздаёт полезные советы Шабалтас, важно расхаживая между копошащимися в рыхлой земле подчинëнными, - по возможности дышим... Мельников! - вдруг вспыхивает сержант, - ещё раз на колено встанешь, будешь копать окоп для стрельбы из положения стоя, - на секунду задумывается, потом добавляет: - с лошади! - потом заразительно смеётся и идёт дальше.
- Взво-о-о-од! - хитро и протяжно восклицает Козятников и заговорщически переглядывается с Шабалтасом, - надеть противогазы!
По поляне прокатывается негодующий стон, и мы перекатываемся на бок, вытаскивая из тесных подсумков смятые противогазы. Копать в резиновой маске так же удобно, как и есть в ней, наугад подсекаю штыком лопаты податливую землю, с треском лопаются случайные корни и дробно стучат о сталь мелкие камушки. Краем запотевшего окуляра ловлю приклад своего калашникова, никогда не выпускать автомат из виду - первое правило солдата. Мах за махом накидываю рыхлую землю перед собой, образуя бруствер для стрельбы. Мокрая от пота одежда быстро покрывается коркой из песка и земли и мокрой тряпкой липнет к телу.
Шабалтас внимательно наблюдает за работой, расхаживая между нами, точно высматривает червей для рыбалки. Оглянувшись через плечо он делает широкий шаг в сторону и припадает на колено. Рядовой Авдеенко оставил автомат за спиной и не видит, как сержант подхватил его за цевьё, стрельнул по сторонам своими чёрными, будто подведëнными карандашом глазами и украдкой зашагал в сторону кустов.
- Взвод! - щурясь на полуденное солнце лениво тянет Козятников, - снять противогазы!
С облегчением срываем с голов эти орудия инквизиции и деловито, бросив лопаты, начинаем укладывать их в подсумок, когда к Авдеенко подбегает Шабалтас и, схватившись за голову, с круглыми от ужаса глазами кричит:
- Авдеенко! Ты что, автомат закопал? Где твоë оружие, воин!?
Солдат растерянно смотрит по сторонам, зачем-то охлопывает себя по карманам и начинает прощупывать траву вокруг окопа.
- Да ты его землёй закидал, рапан! - орëт сержант, - давай откапывай быстрее, пока песок в механизм не попал!
Авдеенко хватает лопату и вонзает её в земляной холмик.
- Ты что делаешь, трудный!? - Шабалтас выхватывает у него лопатку и отбрасывает в сторону, - разбить его захотел? Руками копай!
Солдат зарывается по локоть в рыхлую землю и начинает искать пропавший калашников.
- Давай помогу, - Шабалтас садится на корточки и ногой начинает сбрасывать землю обратно в окоп. Вскоре вся земля оказывается в яме, но автомат так и не найден.
- Ну что, Авдеенко, - усмехается Козятников, наблюдающий за паническим копошением солдата, - иди ротному докладывай, что автомат потерял.
- Ой бля-я-я, - хватается за голову Шабалтас, - это ж губа сразу, а может и под трибунал пойдёшь, - он заламывает берет на затылок и зарывается в волосы ладонью, - пиздец тебе Авдеенко, - сержант вздыхает и, уперев руки в пояс, обречëнно мотает головой.
- Так я это... - бормочет солдат, - я же его сюда... - он судорожно вращает головой в надежде найти поддержку среди товарищей, - вот сюда положил...
Мы, лёжа в окопах, с сочувствием смотрим на него, но помочь ничем не можем, никто диверсию сержанта не видел из-за противогазов.
- Ладно, рапан, - Шабалтас сбрасывает с лица озадаченность и наконец даëт волю улыбке, - сегодня рулет мне из чипка принесëшь - отдам твой автомат.
- Так это вы его украли? - обиженно бормочет готовый заплакать Авдеенко.
- Запомни, дружок, - Шабалтас снисходительно улыбается, наклонившись к солдату, - в армии ничего не воруется и не теряется, в армии всë проëбывается, вот и ты свой автомат проебал, понятно, да?
- Так точно, - Авдеенко опускает глаза и виновато топчется на месте.
- Так точно, - кривляет его Козятников, - а окоп кто копать будет, дядя Петя? Вперёд, военный, лопату в руки и пошëл!
Пока Авдеенко вновь копает окоп, мы заканчиваем работу, сержанты обходят наши траншеи и делают в журналах пометки, после чего мы отряхиваемся и располагаемся на привал в тени деревьев.
- Может на фишку кого-нибудь поставим? - предлагает Граховский, в ответ на что Шабалтас лениво отмахивается и устраивается у подножья толстого дуба.
- Ну что, рапаны, - с усмешкой спрашивает он, - удобно в противогазе бегать?
Мы хором отвечаем что-то нечленораздельное, но крайне неодобрительное.
- Понятное дело, - хмыкает он, - мы в своих клапаны в фильтрах вырезали, так дышать легче. Но вы только попробуйте, не дай бог замечу!
Тем временем заканчивает работу раскрасневшийся Авдеенко и, болтая лопаткой в ослабевшей руке, подходит к нам.
- Товарищ младший сержант, - подкинув ладонь к берету рапортует он Шабалтасу упавшим голосом, - рядовой Авдеенко обустройство окопа для стрельбы из положения лëжа закончил.
Сержант смотрит на циферблат больших наручных часов и разочарованно мотает головой.
- Не уложился, воин, - разводит руками Шабалтас, - Кардаков! - кивает он ближайшему солдату, - пробей ему лобанца в наказание.
- Я не буду, - внезапно упрямится грузный Кардаков, - это унижает достоинство человека.
- Ты что охуел? - оторопело смотрит на него Козятников, - по-твоему ударить ладошкой по лбу - унизительно? Вот электрического лося получить так, чтобы из тапок выскочить - это унизительно! Когда лаву пробивают, - он вытягивает ногу и показывает пальцем себе на бедро, - так, что неделю нормально ходить не можешь, вот это, блядь, унизительно! - Козятников распаляется, подходит к Кардакову и несколько раз бьёт его сомкнутыми пальцами по лбу, - больно!? - орёт он, - больно, я спрашиваю!?
- Нет, - мрачно отвечает солдат.
- Вот и не еби вола! С вами по-нормальному обращаемся, а вы тут «человеческое достоинство», - Козятников кривляет последнюю фразу и сплëвывает себе под ноги, - под роту попадёшь - будет тебе человеческое достоинство, - он возвращается на своë место и опускается в траву рядом с Шабалтасом, - вообще уже охуели, как будто по хуй уже всë, - бормочет он себе под нос и откидывается на спину, закинув руки за голову. На минуту повисает тишина, потом раздаётся назидательный голос Шабалтаса:
- Запоминайте, рапаны, - он опирается на локоть и, вырвав длинную травинку, принимается её жевать, - дедам в роте всë по хуй, и только они могут так говорить, черпакам всë до пизды, а молодняку всë равно, а вам сейчас ещё даже не всë равно, понятно, да?
- А если случайно сказать «мне по хуй»? - спрашивает Тарасевич, - ну, там, во время работы или забудешь просто.
- Пиздец тогда всему призыву, - отвечает Шабалтас, - ну это если черпаки услышат, а если дед услышит, то пиздец ещё и среднему призыву.
- А в какую роту лучше идти? - доносится вопрос с другой стороны.
- В патрульную конечно, - удивлённо хмыкает Шабалтас.
- Патруль - отстой, - бормочет из-под берета, накинутого на лицо, Козятников, - идите в стрелковую, вот где служба.
- Ой, бля! - смеётся Шабалтас, - ну и что у вас за служба? Зеков в автозаках возить?
- Пфф! - презрительно фыркает Козятников и привстаëт на локтях, - мы зато постоянно на стрельбы ездим, в полевые выходы. Ты вообще, хоть из чего-нибудь, кроме калаша на КМБ, стрелял?
- Из ПээМа стрелял, - как-то неуверенно отвечает Шабалтас.
- Может из ПээРа? - смеётся Козятников, и поляна взрывается от смеха. Служим мы ещё недолго, но то, что ПМ - это пистолет Макарова, а ПР - палка резиновая мы уже знаем. Шабалтас не обижается и смеётся громче всех.
- У нас зато у половины роты в Мозыре значок «за 50 боевых задач» есть, - парирует он.
- Это называется «пятьдесят раз сходил мороженое поел», - не унимается Козятников. Снова раздаётся смех, - а мы недавно Пономаря конвоировали, - внезапно меняет тему он.
- Того самого? - подхватывает Шабалтас, с облегчением переводя разговор в другое русло.
- Да, восьмёрку строгача влепили, - отвечает Козятников, - жалко пацана, конечно.
- Вот, рапаны, - поднимает палец вверх Шабалтас, - слушайте, как не надо в отпуске себя вести. Служил, короче, в Светлогорске в отдельной роте чувак по фамилии Пономарь, и пошёл он, значит, в отпуск...
- А когда ты идëшь в отпуск, - перебивает его Козятников, - тебе нельзя за руль, нельзя купаться, нельзя бухать, ты собственность государства.
- Бухать нельзя?! - доносится возмущëнное откуда-то с краю поляны.
- Кому там, блядь, бухать не терпится? - Шабалтас выворачивает голову назад, высматривая возмутителя спокойствия, но возглас уже растворился в зелёной камуфляжной массе, - да, - продолжает он, - бухать нельзя. А вот Пономарь, как раз, и пошёл бухать с друзьями, и девку свою с собой взял. Ну, в общем, бухали они, бухали, и решил он бабу эту отодрать. А она и не против была. Короче, он её оттарабанил, потом ещё кто-то, и ещё... В общем по кругу пустили. Но её никто не насиловал, всë по согласию. А потом все конкретно накидались, и стало им скучно. И решили они снять кино на телефон. И сняли, - Шабалтас довольно улыбается и окидывает взглядом притихший взвод, после чего продолжает: - и на этом история могла бы и закончится, но кино это пошло по городу гулять с телефона на телефон по блютузу, понятно, да? И дошло до мамки этой бабы. И у мамки возникли некоторые вопросы к сценарию. Короче, сказала эта баба, что её изнасиловали, и даже, говорят, заплакала. Написали они, значит, заяву в ментовку, ну и тут закрутилось. Пономарь к этому времени уже на дембель ушёл, но его задним числом под трибунал отправили и стали судить. А баба эта его любила, оказывается, и когда поняла, что ему пизда, заявление забрала и сказала, что всë было по согласию.
- И что, отпустили? - спрашивает кто-то.
- Ага, - усмехается Козятников, - аж два раза. Там несовершеннолетние были на хате, и Пономаря по двум статьям: изготовление и распространение порнухи и вовлечение несовершеннолетних в преступную деятельность. Итог - восемь лет строгого режима. А баба эта, говорят, повесилась.
- Да ничего она не повесилась! - возмущается Шабалтас, - она сейчас встречается с черпаком из той же части.
- Может и так, - легко соглашается Козятников, - а вот про него нам рассказывали, что на зоне его уже опустили, он же по статье нехорошей пошёл...
Мы замолкаем и перевариваем информацию. Сержанты, довольные произведённым эффектом, улыбаются и окидывают нас взглядом.
- Вот так, - подводит итог Шабалтас, - жизнь себе сломал, восемь лет коту под хвост.
- Ну чего коту под хвост? - философски возражает Козятников, - в тюрьме тоже люди живут, чем-то занимаются, даже интересно, свой мир особенный.
- Так иди, вон, Андриянца ебани из калаша, - смеётся Шабалтас, - и узнаешь, что там за мир.
Их беседа резко обрывается воинственными криками, разразившимися из ближайших кустов и шквалом шишек, вдруг вылетевшими оттуда в нашу сторону.
- ГРАНАТА! - вразнобой, на все лады, многоголосо доносится из зарослей, и мы подвергаемся обстрелу маленькими коричневыми снарядами.
- Взвод! К бою! - орëт Козятников и одним движением скидывает с плеча автомат.
- Занять оборону! - подхватывает Шабалтас, - по кустам огонь!
- Мы хватаем автоматы и вскакиваем на ноги. Брызнув в рассыпную начинаем активно отстреливаться, становиться весело и задорно. Из зарослей выскакивает младший сержант Пикас с двумя автоматами наперевес и начинает поливать нас огнём от бедра. Он перемещается боком по-крабьи, пули свистят мимо него, не причиняя урона. Точно Рэмбо он врывается в наши ряды и начинает стрелять налево и направо.
- Убит! Убит! - кричит Пикас, направляя оружие то в одного, то в другого солдата.
- Довгалëв! - кричит Шабалтас, - у тебя что, глушитель на стволе!? Не слышу выстрелов!
- Ту-ду-ду-ду, - частит Довгалëв, сотрясая автомат в воздухе.
- Поднимаемся в атаку! - кричит Козятников и, схватив калашников за цевьё, бежит в сторону кустов.
- Давайте, рапаны, вперёд на мины! - подбадривает Шабалтас, и тут ему в спину бьёт осколок фугаса в виде комка из слежавшегося мха, каких-то веток и птичьего помёта. Сержант вскидывает руки к небу и медленно начинает оседать на колени.
- Командира ранили! - перекрикивая воображаемую канонаду орёт Граховский, - выносите его с поля боя!
Мы подхватываем обмякшего Шабалтаса под руки и тащим подальше от наступающего противника. Он теряет сознание и безвольно волочится ботинками по траве, становится таким тяжёлым, что третьему товарищу приходится поднимать его ноги и бежать вслед за нами. Из лесного массива, тем временем, вслед за бравым Пикасом, который следит, чтобы убитые оставались мёртвыми, выскакивает весь третий взвод и теснит нас к краю поляны.
- Пленных не брать! - во всю глотку кричит сержант Кузнец и даëт в воздух длинную очередь.
- Военные! - врывается в шум боя пронзительный голос прапорщика Андриянца, - вы что тут, ëбнулись совсем!? Что за война здесь у вас!?
Несколько пуль с пронзительным гудением рассекают воздух возле прапорщика и лопаются у него за спиной, словно мыльные пузыри, грохот автоматов пропадает, а убитые тела павших товарищей быстро оживают и обретают подвижность.
Козятников вытягивается в стойке «смирно», подкидывает ладонь к виску и делает один строевой шаг в направлении Андриянца.
- Товарищ прапорщик, - рапортует он скороговоркой, - учебное занятие по обустройству окопов для стрельбы из положения лëжа проведено, замечаний, нареканий нет.
- Вольно, - отвечает Андриянец, - первый взвод, - он кивает себе за спину, - на стрельбы, третий - на окопы.
- Есть на окопы! - звучит мгновенный ответ Пикаса.
Мы отдаëм лопатки третьему взводу и строимся в шеренгу на краю поляны. Через пять минут мы уже на главной площадке, нам выдают по три холостых патрона, и мы корявыми неумелыми движениями вщëлкиваем их в рожок.
- Повторяю для филинов, - Шабалтас расхаживает перед нами с автоматом в руках, - затвор обратно не сопровождаем, делаем вот так, - он оттягивает затвор до упора и резко отводит руку в сторону. Автомат клацает, и сержант упирает приклад себе в плечо, - стреляем вот в таком положении, ебальником в крышку ствольной коробки не лезем, понятно, да?
- Так точно, - отвечаем мы.
- Вызываю по одному, свой автомат оставляем товарищу, берём только рожок с патронами, понятно, да?
Начинаем по одному подходить к стенду для стрельбы. Выстрелы просто оглушительные. Каждый стреляет три раза и возвращается в строй.
Слышу свою фамилию, скидываю с плеча ремень и передаю автомат следующему за мной.
- Автомат боевой, незаряженный, личный номер пятьсот сорок семь шестьдесят, - сопровождаю я передачу оружия в чужие руки и шагаю к офицеру.
- Рот приоткрой перед выстрелом, - советует он, - меньше по ушам ударит.
Мой первый выстрел из автомата. В уши гулко бьёт звуковая волна, звук от выстрела облетает стрельбище, цепляется за редкие кусты и тонким писком возвращается внутрь черепной коробки. Второй выстрел, третий... На большом белом листе бумаги чернеют рваные дыры от вырвавшихся газов. Поднимаюсь на ноги и рапортую:
- Товарищ старший лейтенант, рядовой Гурченко стрельбу закончил, - отщëлкиваю пустой рожок и возвращаю автомат.
- Стать в строй, - устало отвечает офицер.
Забираю свой автомат, на всякий случай проверяю личный номер, кто его знает, какие ещё фокусы есть в рукаве у сержантов, занимаю место позади строя. Ещё несколько минут воздух вздрагивает от грохота выстрелов, эхо от них улетает, просачивается меж стволов глубже в лес, бродит там неприкаянное и снова сухим тихим треском возвращается на стрельбище.
Когда все занятия выполнены, патроны тоже отстрелены, тишина в холодильнике... Ой, о чем это я? Да, офицеры на дачу, конечно, не смылись, но разом куда-то пропали, и мы обеими ротами остались на огромной лысой поляне, покрытой какой-то жёлтой, совсем не по-летнему жухлой травой. Сержанты милосердно располагают нас в тени деревьев и даже позволяют сидеть.
Сержанты Пикас и Граховский выходят на центр поляны и, раскрыв каждый журнал своего взвода, наугад тыкают пальцами в список. Вскоре перед ними стоит шестеро солдат.
- Надеть противогаз-з-з-ы! - цедит сквозь зубы приосанившийся Граховский. Пикас, самый старший из сержантов, ему уже двадцать семь, хлëстко захлопывает журнал и командует:
- Лечь! Да не так! По трое ложитесь! Вот так!
Сержанты укладывают солдат в два штабеля, и сами ложатся поперёк их спин.
- А теперь, - скрестив руки на груди командует Пикас, - ползком марш!
Две неуклюжие гусеницы начинают загребать руками землю перед собой, тела извиваются и вздрагивают, из круглых шайб фильтров доносится комично-натужное «кх-х-х, пш-ш-ш». Сержанты смеются и стегают по задницам своих возниц.
- Быстрее, рапаны, отстаëм! - весело восклицает Пикас.
- Давай, давай, пошли! - хлещет своих «лошадок» Граховский.
Тройка более лёгкого Граховского вырывается вперёд, и Пикас в ярости орёт на задыхающихся новобранцев:
- Давай, давай! Шевелим кижлами, рапаны! Вам сегодня пизда всем!
За этой сценой молча наблюдает появившийся вдруг старший лейтенант Шкульков. Он наклоняет набок голову и скрещивает руки на груди.
- Пикас, Граховский! - разносится над поляной его зычный голос, - ко мне!
Сержанты вскакивают на ноги и, поджав хвосты, подбегают к офицеру. Шкульков молча смотрит на них суровым взглядом, после чего командует:
- Надеть противогазы!
Провинившиеся тут же натягивают на головы резиновые маски и молча стоят, вытянувшись перед лейтенантом.
- Первая-вторая учебные роты! - обведя взглядом поляну командует Шкульков, - строимся в колонну по двое! Сержанты Граховский и Пикас направляющие!
К этому времени появляются остальные офицеры и начинают руководить построением. Замечаю в рядах второй роты знакомое лицо. Острый, будто всегда слегка нахмуренный взгляд, тонкий нос правильной формы... Да это же мой одноклассник! Он, не он? Сколько лет не виделись, семь, восемь? Случайно встречаемся взглядами, он хмурится и отводит глаза - тоже не разобрался. Тем временем над головами прокатывается зычное «рота! Бегом марш!», и мы грузно, на забитых маршем ногах, словно тяжелые вагоны километрового товарняка, перестукивающего сцепками и скрипящего катками, строгиваемся с места, устало бряцают стволами автоматы, гулко барабанят по траве чёрные подошвы. Снова десять километров, на этот раз обратно.
Бежать назад почему-то легче и проще, нет свинцовой тяжести в ногах, воздух свободно гуляет по лёгким, проветривает тело и мысли. Обгоняю несколько рядов и равняюсь с одноклассником.
- Коля, привет! - сквозь частое дыхание, словив его на выдохе, произношу я.
- О! Витëк! - улыбается он и протягивает руку, - а я смотрю - ты, не ты?
- Такая же фигня! - пожимаю ему руку и тоже улыбаюсь, - тут все на одно лицо сейчас. А ты какими судьбами? Меня в последний момент сюда забрали.
- Да не, - пожимает он плечами, - меня с самого начала призыва сюда определили. Ты куда после присяги?
- В «шару» буду проситься, а ты?
- Я в Светлогорск в отдельную роту.
- А чего так?
- К дому ближе, - отвечает он и поправляет ремень автомата, - да и вообще, лучше там... Со слов сержантов, по крайней мере.
- Их послушать, - усмехаюсь я, - так каждый свою роту хвалит.
- Это да, - соглашается он, и мы несколько минут молча бежим, - а ты то сам, - прерывает он молчание, - как, что, где работаешь? Наших кого-нибудь видишь?
Делимся событиями прошедших лет, вспоминаем одноклассников и далëкое детство. Классе в четвёртом-пятом мы довольно близко дружили. Его мать тогда работала в совершенно невероятном и волшебном месте - на лимонадном заводе. Да, у нас в деревне был такой завод. Назывался он, конечно, не лимонадным а вареньеварочным, и делали там варенье, плодово-ягодное вино, тогда ещё из настоящих яблок, и, конечно, лимонад. С весёлым стеклянным перестуком ежедневно по ленточному конвейеру проезжали сотни бутылок со сладкой и заветной газировкой внутри, смотрели в разные стороны разноцветными лепестками этикеток-улыбок с такими знакомыми с детства названиями: «тархун», «Буратино», «крем-сода», «дюшес». Уже в середине девяностых им на смену пришли заморские «экзотик», «маракуйя» и различные «колы» с большими красочными этикетками и приторно-сладким вкусом. Как ни странно, на завод пускали детей сотрудников, и мы пользовались этим по полной, выпивая за раз по две, а то и по три бутылки сладкой шипучей газировки...
Колонна миновала КПП и перешла на шаг. Снова собираемся в отделения и взводы, разделяемся на две роты. Сержанты Пикас и Граховский срывают противогазы и тяжело с хриплым присвистом дышат, уперев руки в колени. Лица их распухшие и красные, покрытые какими-то тёмными, точно трупными, пятнами. Отупевшие и ничего не выражающие глаза бессмысленно смотрят прямо перед собой в тщетных попытках собрать воедино рассыпавшуюся реальность.
- Ну как, не тяжело было? - спрашивает их Шкульков.
- Никак нет, товарищ старший лейтенант, - вразнобой отвечают сержанты, хватая ртом воздух словно загнанные лошади.
- Следующий раз подумаете, прежде чем дедовщину разводить, - бросает им офицер и, усмехнувшись, уходит в хвост колонны.
До ужина нас больше не трогают, и мы сидим на стульях в казарме и тихонько переговариваемся между собой. Только сейчас становится понятно, какое это счастье - сидеть в помещении. Это намного лучше, чем стоять на улице под палящим солнцем и слушать один из бесконечных инструктажей, которыми нас нагружают каждый день с утра до вечера. И тем более лучше, чем шагать по раскалённому плацу в изнурительной строевой подготовке, тянуть носок и чеканить асфальт подошвой до пекучего зуда в отбитых ступнях. Когда сержант с упоением, протяжно, с оттягом произносит «рот-т-т-а!» или «счëт!», и мы, вскинув головы влево и вверх, рвëм глотки в дружном «и р-р-рас!» и отбиваем строевым шагом плац, трамбуем его до алмазной твёрдости, выбиваем, точно ковëр на дворовом турнике. И слаженное и рубленое «хруп, хруп, хруп» разносится по плацу, мечется между казармами, накладывается само на себя, превращается в непрерывную какофонию оркестра, состоящего только из асфальта и горячих подошв.
Долгожданное «рота! Отбой!» отсекает прошедший день, отбрасывает его от срока службы, ведь сон - единственный способ приблизить дембель, до которого нам ещё как медному тазику до ржавчины. Укладываемся в постели и натягиваем на себя прохладные простыни. Хочется использовать каждую минуту законного отбоя для сна, из которого так не хочется выбираться утром.
- Э-э-э, рапаны, - сразу после выключения света доносится из сержантской комнаты азартный шёпот Шабалтаса, - кто на гитаре играть умеет?
- Я умею, - зачем-то признаюсь я и, как результат, вскоре сижу в сержантской с гитарой в руках.
- Что умеешь? - спрашивает Козятников.
- Да разное умею, - пожимаю я плечами и беру несколько аккордов, проверяя настройку инструмента.
- Воспоминания о былой любви можешь?
Я, не отвечая, начинаю вступление перебором.
- О! Заебись, - вспыхивает сержант, - теперь медленно. Давай ещё раз, - он берёт в руки вторую гитару и, стреляя глазами от моих пальцев к своим, пытается повторить за мной. Я с отчаянием понимаю, что я здесь надолго, поспать удастся не скоро, и кто за язык тянул?
Тут в сержантскую забегает Довгалëв. Вокруг его головы, обтянутой противогазом, намотано вафельное полотенце, на согнутые в локтях руки насажены тапки. Прыгая на одном месте он металлическим голосом произносит:
- Я робот из будущего, присланный в прошлое, чтобы заебать младшего сержанта Шабалтаса, - Довгалëв прыгает вокруг сержанта, пока тот сгибается пополам в приступе смеха.
- Всë, Довгалëв, - отсмеявшись Шабалтас махает рукой на солдата, - вали спать, я сейчас обоссусь от смеха.
Довгалëв, так же, вприпрыжку, ускакивает прочь. Сержанты ещё долго смеются. Вскоре Шабалтас поднимается со стула и, лениво потянувшись, уходит в темноту расположения. А через несколько минут в проëме двери появляется фигура огромного двухметрового Мартынюка - новобранца из третьего взвода.
- Э-э-э, - тянет он вальяжно, - ебальники завалили, духи.
- Ты что, малой, охуел!? - вскакивает на ноги Пикас и подскакивает к Мартынюку. Сержант смотрит снизу вверх на рядового и в ярости играет желваками, - пизда тебе, - цедит он сквозь зубы и зловеще хрустит пальцами, сложив их в замок, - складай, - командует он и складывает ладони в большой кулак. Мартынюк растерянно улыбается и смотрит на остальных сержантов, - складай, сказал! - ревёт Пикас, и солдат несмело подносит руки ко лбу и складывает ладони внахлёст.
- Не трогай его, - смеётся Шабалтас, ввалившийся в коморку, - это я его отправил.
- Да мне по хуй, кто его отправил, - огрызается Пикас, - своей головой надо думать, что можно говорить, а что нельзя, - складай!
Мартынюк оглядывается на Шабалтаса и застывает в нерешительности.
- Иди, Мартынюк, свободен, - Шабалтас толкает новобранца в плечо, и тот с облегчением скрывается в темноте казармы, - совсем шуток не понимаете, - бормочет сержант и хмурый садится на стул.
- Это не шутка! - распаляется Пикас, - вот с Довгалëвым была шутка! Все поржали! А ты просто долбоëб - и пошутил несмешно, и молодого подставил!
- Ай, ну вас... - отмахивается Шабалтас и уходит из сержантской.
- Давай, Огурец, не отвлекайся, - Козятников снова обхватывает ладонью гриф и жестом предлагает мне продолжать обучение. Я вздыхаю и по которому уже кругу начинаю играть «воспоминание о былой любви». Играю медленно и с паузами, сержант учится быстро, но не так быстро, как хотелось бы. Рота уже спит и видит сны, а мой день всë тянется и тянется. К двенадцати Козятников наконец меня отпускает, и я падаю на жëсткие пружины койки, которые кажутся мне мягкими, словно гусиный пух. Скоро опять подъём.