Его кроссовки всё ещё стояли в прихожей. Серые, запылённые. Два месяца стояли. Два месяца, как мы... Нет. Два года, как я. Я продолжала жить. А он… Он просто ушёл. Словно стиральная машина, отработавшая свой срок. Ни шума, ни треска, ни искр. Просто — тишина.
— Ну и пусть, — бормочу я, цепляясь взглядом за серый ботинок. — Так даже лучше.
Лучше? Кого я обманываю? Лучше кому? Мне, сидящей в пустой квартире, с чашкой остывшего чая и тяжелым, словно кирпич, одиночеством в груди?
— Не любил, — шепчу я, и голос мой дрожит. — Вот и всё.
Он не любил. А я… А я строила планы. Глупые, наивные планы. Дом, дети, собака… Смешно.
— Семья, — сказала я ему тогда. — Я хочу семью.
Помню, как он смотрел на меня. Долго, пристально. Словно видел впервые.
— Семья? — переспросил он, и в голосе его послышалось… что? Раздражение? Страх?
— Да, — ответила я, улыбаясь. — А что такого?
Тогда мне казалось, что это шутка. Легкая, невинная шутка. Но шутки шутками, а в душе уже зрело это желание. Простое, женское желание — быть нужной. Быть любимой.
Он молчал. И в этом молчании я вдруг почувствовала холод. Холод, который два года назад сковал меня на заснеженной трассе, после… после того.
Сергей тогда появился, словно ангел-хранитель. Случайно проезжал мимо. Если бы не он… Я бы замерзла там. На той проклятой трассе, где…
— Не думай об этом, — говорю я себе, резко вставая.
Не думай о матери. Не думай о трассе. Не думай о Сергее. Просто… живи.
Звонок телефона разрезает тишину. Незнакомый номер.
— Алло? — говорю я, и сердце мое почему-то сжимается.
— Ольга? — слышу я незнакомый женский голос. — Это Вас из Софрино беспокоят…
— Софрино? — переспрашиваю я, пытаясь сориентироваться. — Кто это?
— Зовут меня Полина, — продолжает женщина. — Я соседка… была соседкой вашей тети Веры.
Тётя Вера? В памяти всплывает расплывчатый образ. Маленькая, круглая женщина. Похожая на колобка. Тётя Вера… Сестра моей матери.
— Тётя Вера… — повторяю я медленно. — Что-то случилось?
— Случилось, деточка, — вздыхает Полина. — Вера умерла.
Умерла. Простое, короткое слово. Но в нем — целая жизнь. Жизнь, которую я не знала. Жизнь сестры моей матери. Женщины, которую я видела от силы раз пять в детстве.
— Когда? — спрашиваю я, и голос мой звучит странно глухо.
— Вчера, — отвечает Полина. — Завтра похороны. Мы вот подумали… Ты же самая близкая родственница.
Самая близкая родственница. Горькая ирония. Я даже не помню, как она выглядела. Только этот образ — колобок. И запах пирогов. Кажется, она всегда пекла пироги.
— Я… я не знаю, — говорю я растерянно. — Я даже…
— Понимаю, деточка, — перебивает меня Полина. — Но кто-то же должен… Мы тут с миром собрали на похороны. Но дальше-то как? Дом… вещи…
Дом… Вещи… Чужие слова. Чужая жизнь. А я… Я застряла в своем болоте одиночества. В серых кроссовках в прихожей.
— Я подумаю, — говорю я, и кладу трубку.
Подумаю… О чём? О женщине, которой нет? О доме, в котором я никогда не была?
Внутри — пустота. И тишина. Такая тишина, что слышно, как капает вода из крана в ванной. Кап… кап… кап… Словно слёзы.
Но я не плачу. Я разучилась плакать. Два года назад я выплакала все слёзы. Там. На трассе.
Иду в прихожую. Смотрю на кроссовки. Серые, запылённые. Чужие.
— Надо их выбросить, — говорю я вслух. — Хватит.
Но рука не поднимается. Словно они — последняя нить, связывающая меня с… с чем? С прошлым? С иллюзией счастья?
Снова звонок. Тот же номер.
— Ольга, — слышу я голос Полины. — Вы подумали? Мы завтра рано утром…
Завтра. Рано утром. Софрино. Тётя Вера. Похороны.
— Я приеду, — говорю я, и сама себе не верю.
Дорога — серая лента, разматывающаяся под колесами автобуса. За окном мелькают деревья, дома, люди. Всё — чужое. Всё — не моё. Как и этот путь. Путь в никуда. В Софрино. К женщине, которую я не знала.
Софрино… Даже название какое-то… незнакомое. Чужое.
В сумке — небольшой саквояж. Пара платьев, туалетные принадлежности. И фотография матери. Единственное, что связывает меня с прошлым. С тем, что было до.
Автобус останавливается. Ашукино. Конечная. Выхожу, щурясь от яркого солнца. В лицо дует ветер, пахнущий сеном и чем-то ещё. Чем-то незнакомым. Деревенским.
— Ольга? — слышу я мужской голос.
Оборачиваюсь. Мужчина. Высокий, широкоплечий. Смотрит на меня с улыбкой. В руках — букет белых хризантем.
— Да, — отвечаю я, невольно оглядываясь по сторонам. — А вы…?
— Андрей, — представляется он. — Племянник тёти Полины. Она попросила вас встретить. До Софрино автобус только два раза в день ходит. А так… пешком далековато.
Андрей. Племянник тёти Полины. Смутно припоминаю щуплого мальчишку с вечными соплями под носом. Это он?!
— Садитесь, — говорит Андрей, открывая дверцу машины. — Подвезу.
Дорога — узкая лента, вьётся между полями и лесами. Молчим. Неловко. Что я могу ему сказать? Как свои дела? Что Сергей ушёл? Что я одна? Что я не знаю, зачем я здесь?
— Соболезную по поводу вашей матери, — говорит вдруг Андрей, не отрывая взгляда от дороги.
Матери… Он знает. Здесь все знают. О трассе. О том дне.
— Спасибо, — шепчу я, и ком подкатывает к горлу.
— Тётя Вера вас очень любила, — продолжает Андрей. — Всегда ждала.
Ждала… Меня? Зачем? Я же… я ничего о ней не знаю.
— Мы приехали, — говорит Андрей, останавливая машину у небольшого деревянного дома.
Дом… Тёти Веры. Мой дом на эти несколько дней. Чужой дом.
Выхожу из машины. Ноги ватные. В голове — туман. Что я здесь делаю? Зачем?
— Ольга! — слышу я голос тёти Полины. — Дождались! Мы уже переживали!
Переживали? За меня? Кто я им?
— Проходите, проходите, — суетится тётя Полина. — Устали с дороги?
Устала. Не от дороги. От жизни. От себя. От этого… всего.
Дом тёти Веры — маленький, уютный. Пахнет травами и… пирогами. Теми самыми пирогами, которые я помню из детства.
— Присаживайтесь, — говорит тётя Полина, глядя на меня. — Сейчас чайку налью.
Сажусь на край дивана. В руках — фотография матери. Смотрю на её лицо. Молодое, счастливое. И вдруг понимаю… Я ничего о ней не знала. Ничего. Читать далее…