Григорий Иоффе
БАЛЬЗАКОВСКИЙ ВОЗРАСТ 18+
Рассказ
Сашка Качинский с детства мечтал стать каскадером. Или журналистом. К 25 годам он успел закончить журфак, устроиться в отдел культуры молодежной газеты, поучаствовать, штурманом, правда, в авторалли и получить красный пояс по каратэ. Подобрался он и к «Ленфильму», где его, в качестве стажера, брали на несложные трюки: он был уже красным командиром, которого перед атакой клали в болотную жижу (его правый сапог даже попал в кадр), пленным фашистом, которого ставили к стенке, и, наконец, ему доверили дублировать спину приболевшего актера в сцене с поцелуем. Героиня — бальзаковского возраста — была настоящая, и целовать ее приказано было тоже по-настоящему.
Репетиции на съемочной площадке, как ни странно, понравились обоим. Актрису покорили Сашкины свежесть и напор, а его — запах ее духов, помноженный на безоговорочное мастерство в амурных делах. Возникшая было интрижка прервалась с окончанием съемок в Питере, но впечатлений оставила, как казалось Сашке, на всю жизнь. И Лёха с Игоряном, его друзья, которых он с детства, уже сам не помня, почему, звал клиентами, придумали ему идиотскую кличку — «Бальзак отдыхает!» Когда же у него начался роман с буфетчицей Наташей, Лёха язвительно вопросил: «Ну что, ягодка опять?»
— Познакомлю — сам увидишь, нэ ягодка — пэрсик! — отбрехался Сашка.
Буфетчица Наташа и вправду была пэрсиком, кроме того, любая работа горела в ее руках. Она со вкусом одевалась, вкусно готовила еду и так же вкусно любила, используя при этом не только руки, но и все прочие части своего наполненного энергией тела, которые могли доставить удовольствие мужчине. Смазливая Наташина мордочка и изумительная фигура делали ее соблазнительной и привлекательной, а бархатная кожа и всегда готовая отдаться его губам и ладоням грудь — желанной и вожделенной. Сашка едва сдерживался, чтобы с порога не наброситься на Наташку, когда приходил к ней по пятницам с бутылкой коньяка и букетом цветов (коробкой конфет). Но Наташа блюла ритуал, и он вынужден был бессмысленно вожделеть, пока длилась священная обеденная церемония. Лишь часам к одиннадцать они, вернее, он падал в постель, потому что перед главным блюдом полагался аперитив — стриптиз при свечах. В конце концов, хватало лишь нескольких искусных движений языком для Сашкиной разрядки, но тут-то все только и начиналось. Они засыпали и просыпались, не зная, который час, и только днем приходили в себя. Наташа в коротком халатике на голое тело приносила кофе в постель, и после кофе с ними опять что-нибудь случалось, но в конце концов Наташа уходила на кухню готовить завтрак, а Сашка голышом прогуливался по комнате, симулируя привычную в другие дни зарядку. Так он обнаружил однажды на тумбе открытую сумочку, а в ней паспорт. Он, конечно, не удержался, и заглянул…
— Слышь, клиент, а ты был прав, — нервно гогоча, рассказывал он вечером Лёхе. — Я тут случайно в паспорт заглянул…
— Бальзак отдыхает, — автоматом отозвался клиент.
— Ну не то, чтобы уж совсем… но ей тридцать шесть!
— Буфетчице Наташе? — зачем-то уточнил Лёха. — Ты ж говорил, ей и четвертака нет.
— Это не я говорил, это она говорила.
— Ну и что теперь?
— А ничего. Посмотрел и положил на место.
— Это хроника! — заливаясь дурацким смехом, констатировал Лёха, но Сашке почему-то было совсем не смешно.
У молодежки, в которой работал Сашка, была давняя, еще с советских времен, творческая связь с коллективом газеты небольшого эстонского городка. Ежегодно, оформляя туристские визы, они обменивались делегациями. Эстонцы приезжали на белые ночи, а ответный визит наносился обычно в начале января, в дни вселенского новогоднего празднества.
Сашка впервые ехал к эстонским друзьям, но он уже многое знал о них от старожилов редакции, и ожидал этой встречи даже с некоторым волнением. Автобус привез их в городок днем, как раз к обеду, устроенному в одном их местных ресторанов. Потом состоялся осмотр местности. Сначала была экскурсия в знаменитую (чем знаменитую, Сашка прослушал, потому что после ста граммов за обедом он повеселел) библиотеку при знаменитом местном университете, а потом их повезли «на мызу» — в образцово-показательное фермерское хозяйство, и главный фермер на макете показывал им, где у него в хозяйстве что находится, упирая при этом на социальную сферу и на «децки заад» для детей его наемных работников.
— Нехорошо, — сказал заскучавший было Сашка, когда услышал про «децки заад» в третий или в четвертый раз.
— Как некорошо? — переспросил удивленный хозяин. — Все коворят — корошо!
— А у нас за это можно срок получить, — сказал Сашка и получил сзади по башке от целомудренной («все они днем целомудренные» — цитата из Лёхи) коллеги из сельхозотдела.
Уже смеркалось, когда они подъехали к фермерской сауне, где должно было состояться уже непосредственно творческое общение с местными журналистами. Баня входила в традицию, и еще дома, на летучке, Сашке, как новичку, напомнили, чтобы он взял с собой плавки и не позорился бы, как в прошлый раз Мишка Андреев, в семейных трусах. Плавки и купальники действительно понадобились, кому-то, правда, только на первом этапе творчества. В просторном предбаннике был накрыт стол, отсюда, через небольшой тамбур, можно было попасть в парилку, либо, через другую дверь, выскочить на двор, пробежаться по снегу и ухнуть в речку, в специально устроенную там деревянную прорубь.
Выпив по первой, молодежь показала пример, ринувшись в сауну, и уже через полчаса Сашка, распаренный и охолонившийся в проруби, утомленный, размякший и замотанный в простыню, удобно усевшись за общим столом, изучал этикетку еще нераспечатанной бутылки эстонской водки.
— А эстонской селедочки? — предложила ему дама напротив.
— Это будет очень кстати! — возбужденно засмеялся Сашка, удачно, как он полагал, поддерживая разговор и одновременно рассматривая собеседницу. Он не сразу разглядел лицо, но сразу увидел ее глаза, и ему показалось, что он пропадает и проваливается в них, и у него закружилась голова.
— Что с вами? — услышал он наконец.
— Я в полном порядке! — Сашка встряхнулся и горделиво сбросил с плеч простыню, обнажив мускулистый торс. — Жарко! А вам нет? — спросил он, чтобы что-то сказать, и теперь только разглядел визави. Явно немолодая, с пышной короткой стрижкой, в черной кружевной комбинации («забыли предупредить на летучке», мелькнула дурацкая мысль), она с мягкой улыбкой, оценивающе, смотрела на него.
«Ягодка опять?» — ему на миг представилась ухмыляющаяся Лёхина морда.
Она подняла наполненную рюмку.
— Пропадаю, — сказал Сашка.
— Предлагаю? А дальше? — Не расслышав (вокруг уже шли громкие пьяные разговоры), спросила она.
— Предлагаю на брудершафт! — неожиданно для самого себя нагло заявил Сашка.
Она улыбнулась загадочно («сколько лет было Джоконде»? — почему-то подумал Сашка) и кивнула, продолжая смотреть в его глаза. Сашка окончательно освободился от простыни и встал, в одних плавках, чтобы наклониться к ней, но стол был слишком широк, и он пошел вкруговую, обходя разрезвившихся коллег, многие из которых уже разбились на пары. Он шел долго и осторожно, пока, наконец, не опустился на свободный стул рядом с Валей. Откуда-то он уже знал, что она — Валентина, Валя.
— А я Саша, — сказал он и обнял ее левой рукой за талию. — Или Шура — для своих.
— Я знаю, Шура, — сказала она и тоже обняла его — за шею.
Брудершафт был долгий, почти до обморока. Опорожненные рюмки уже давно валялись на столе, и их освободившиеся ладони соприкоснулись, а потом разошлись, изучая друг друга, и ее пальцы нашли то, что осталось от его одежды, и оказались внутри, и он вспомнил последнюю встречу с буфетчицей Наташей, с которой было хорошо, но совсем не так, как сейчас, с этой пожилой женщиной, на стуле рядом с ней, и словно погрузившемуся в нее, в ее найденные им под комбинацией полные, не по возрасту упругие груди, в этом парном и задымленном, нездоровом и благоуханном пространстве...
Продолжение следует