Начну с разволновавшего меня окончания повести – конец ближе к нам, чем начало, и живее берет за сердце.
Оканчивается повесть разъяснением автора, отчего она не была закончена, и каковы были намерения по ее завершению. Разъяснение это выведено в отдельную главу под названием «Вместо продолжения». Написано это «Вместо» очень хорошо, читаешь и наслаждаешься не только изящным обаятельно-старомодным стилем и качественным русским языком, но и меткими или, как минимум, остроумными «экскурсами» в нашу историю (вы, наверное, заметили, что остроумие в суждениях иногда с успехом заменяет истину, а привлекательней бывает почти всегда – и не только для неискушенных умов).
Привожу примеры, чтобы не казаться голословным.
Авторский комментарий о периоде от 1725 до 1762 года. «Крамольная горсть богатых сановников, с участием гвардейских офицеров, двух-трех немецких плутов, храня наружный вид рабского подобострастия и преданности, сажала, кого хотела, на царское место, давая знать о том к сведению другим городам империи; в сущности, народу было безразлично имя тех, которые держали кнут, спине одинаково было больно».
О правлении Екатерины Великой. «Ангальт-Цербстская принцесса, произведенная Орловыми в чин императрицы всероссийской, умела с лукавой хитростью женщины и куртизаны обстричь волосы буйным олигархам и усыпить их дикие порывы важным почетом, милостивой улыбкой, крестьянскими душами, а иногда своим собственным высочайшим телом».
Далее следуют не менее занимательные и остроумные картинки нравов при правлениях Павла Петровича, Александра и Николая Павловичей. Особенно вдохновлен был сатирический талант Саши Герцена своеобразным образом правления последнего из них. Очевидно, по причине того, что были они современниками. Изъятий из оригинала более делать не намерен – сами прочтете, если пожелаете. А кто-то, может быть, и уже прочел.
Но, к крайнему моему сожалению, заканчивается это «Вместо продолжения» такой откровенной политизированной дичью, что и читать совестно.
Буквально в двух словах. Дело происходит во время подавления русскими войсками польского восстания 1830-1831 годов, начавшегося, между прочим, поголовным истреблением польской чернью (повстанцами, по терминологии Герцена) всех русских в Варшаве, не взирая на пол и возраст. Какой-то польский граф Ксаверий, беглый мятежник, является наставником юного Анатоля Столыгина, хорошего русского мальчика с благородными порывами, возмущенного бессудным расстрелом пленных польских бунтовщиков (плененных, между прочим, с оружием в руках, что является безусловным основанием для самых жестоких репрессий в любом благоустроенном государстве); хороший русский мальчик полностью растворяется в интеллекте созревшего поляка-патриота, подобно тому, как растворился Киса Воробьянинов в интеллекте Остапа Бендера, увольняется из армии (ранение помогло), принимает католичество и поступает в монахи, затем вступает в братство Иисуса и отправляется, кажется, не без камня за пазухой в виде сомнений в правильности выбранного пути, с миссионерской миссией в Южную Америку с тем, чтобы сгинуть там «от желтой лихорадки».
Заканчивается «Вместо продолжения» вот как: «Таков был мой план». То есть план по дальнейшему развитию романа.
Скромно, но безвкусно. Считаю себя в праве добавить: «Гениальный план, шеф!» Понимаю, что возразить мне автор не в состоянии, но очень уж он накуролесил в этом своем «Продолжении». Лучше бы и не «продолжал», ограничившись тем, что было написано прежде.
К этому «прежде» мы сейчас и обратимся.
Для повести настоящее произведение довольно объемно, и не ошибусь, если предположу, что оно имело развиться в целый роман, о чем неопровержимо свидетельствует пространное «Вместо продолжения». Если забыть об этом продолжении или вовсе его не читать, то можно вполне основательно предположить по первым шестидесяти страницам, что перед нами начало объемистого романа, неспешно повествующего о истории вырождения и вымирания или, лучше сказать, какого-то самопроизвольного расточения дворянского рода Столыгиных, не слишком богатого, но и далеко не бедного, числящего в своих рядах и служилых государевых людей недюжинного разбора и просто одичавших от деревенской скуки помещиков; высылавшего иной раз своих представителей в столицы и заграницы, но по большей части пополнявшего собою ряды домашних деспотов, одинаково отличавшихся безудержным самодурством, глумлением над низшими и пресмыкательством пред высшими.
Если бы этот роман состоялся как законченное художественное произведение и не был бы испорчен искусственным «Вместо продолжения», то вполне мог бы перенять славу у другого российского литератора, младшего современника «нашего»: по таланту творцы стоят вровень, а по времени появления на свет «наш» роман опережает «тот» лет этак на тридцать.
Этот богомерзкий тупик «в конце туннеля», по которому неровно движется одряхлевший обоз крепостничества (и мракобесия!), отягощенный всеми возможными пороками и украшенный весьма скромными достоинствами, очень живо и с большой художественной силой был изображен, как мы уже указывали, несколько позднее в другом романе другого автора. Безо всяких «Вместо продолжения», а от начала и до логичного конца: с исчезновением последнего представителя рода Головлевых, Иудушки, естественным образом был исчерпан в том романе и сюжет.
Александр Иванович совершенно не отстает от Михаила Евграфовича по мощи литературного дара: его Львы, Степаны и Михайлы Степанычи, и прочие Столыгины, ни в чем не уступают господам Головлевым.
Все Степанычи являются копиями, в той или иной степени развития, генерала Негрова из романа «Кто виноват?»
Основное внимание автора уделено Льву Степановичу, который не только личными качествами, но и своим положением в обществе далеко ушел от провинциальной помещичьей родни: отслужив десять лет в гвардии, он перешел в гражданскую службу, был советником, был впоследствии президентом какой-то коллегии, по-нашему говоря, министром, и в большой близости с кем-то из временщиков. Мог и вовсе попасть «в случай», да «патрон его, долго умевший искусно удержаться в силе в классическое время падений и успехов, воцарений и низвержений, после Петра I и до Екатерины II, потерял наконец равновесие и исчез в своих малороссийских вотчинах». Ха-ха! Вот оно, меткое словцо! Надо ли говорить, что речь здесь идет о Разумовском. Лишившись благодетеля, Лев Степанович счел за благо пожертвовать дальнейшей карьерой и незаметным образом удалиться подале от суетного и блестящего столичного бомонда. Был, следовательно, не глуп; да и заработанного тяжкими трудами на государевой службе состояния доставало на всю оставшуюся жизнь. Даже и с избытком!