В тот же миг Одиссея вернулися стати былые,
Не страус пугливый то был, а гордый орёл.
НоздрИны раздутые, кровью глаза налитые,
Гневом пылающий взгляд на женихов перевёл.
Челюсть отвесив и позабыв о дыханье,
Дух их нечистый смутил сей пердимонокль,
Смутно уж зная, что нету им всем оправданья,
С трудом унимали из горла рвавшийся вопль...
Стрелы из лука его смертоносного градом...
Начал творить свирепый свой самосуд.
В общем, под вечер ненастный с кровавым закатом,
Полон был зал тел издыхающих груд.
С вестью к царице меж тем тут как тут Эвриклея,
Так мол и так - возвратился твой блудный мужик.
Сердце коря, и словам старой няньки не веря,
Была Пенелопа остра в тот момент на язык!
И сходу она не поверила в чУдную новость,
Устала с увядших ушей соскребать вермишель,
Пред мужем обретшим явила вдруг тихую робость,
В другие покои просила его переставить постель.
Но Одиссей не поддался на эти уловки:
"С ума ты рехнулась иль тебе невдомёк?
Возможны ль, подумай сама, перестановки,
Ведь ложа основа - маслины вросший пенёк!"
Вспыхнули радостью светлою женщины очи,
Ласточкой быстрою кинулась мужу на грудь,
Забыла прошедшие годы, короче,
Любовь и прощенье - главная женская суть...
И возлежал с ней на этом супружеском ложе,
И до утра, уже после любовных услад,
Он обстоятельно, прямо морозом по коже,
Былое поведал под стрёкот несмолчный цикад.
Про лотофагов забвения сладкое зелье,
Царство Эола и дивное пенье сирен,
Людей пожирающих страшных циклопов ущелье,
И семилетний Калипсо чарующей плен...