Это верно для индивидуалистов. А для коллективистом, мне кажется, не так. Хоть я смерть только четырёх человек воочию видел: бабушки, дедушки, мамы и жены. Причём первое – не в счёт. Я был так мал (года три), что не понял, что бабушка умерла. Я подумал, что она заснула. Сидя не помню, на чём. Не на стуле – свалилась бы. Не на кресле – откуда оно могла взяться в эвакуации? Дома больше никого не было. – В общем, не в счёт. От деда меня отгоняли и отгораживали. Я только запомнил, что он тянулся смотреть на горевшую электрическую лампочку под потолком. Он, наверно, смутно всё, кроме неё видел. И, могу думать, следил последними усилиями разума за процессом своего ухода из жизни. И все ему были уже безразличны. Выражение лица мамы в секунды после смерти изменились: она, судя по глазам, как бы обиделась. Но, может, это впечатление я распространил из-за губ, обиженных. Она всю свою жизнь считала себя несчастной, но вот смерть ей, как бы сказала, что вот она, смерть, это и есть несчастье. Смею