В который раз поражаюсь универсальному гению Ивана Сергеевича, который проявляется во всем, за что бы он не взялся: от ландшафтных зарисовок до так называемых психологических портретов. И диалогов в том числе. Привожу пример. Отрывок из диалога двух друзей.
– У него (имеется ввиду помянутый Ратч) есть дети? (Вопрос Петра Гавриловича).
– Есть. От немки трое и от первой жены сын и дочь. (Ответ Фустова).
– А сколько старшей дочери лет?
– Лет двадцать пять.
Мне показалось, что Фустов ниже пригнулся к станку (он что-то вытачивал на токарном станке), и колесо шибче заходило и загудело под мерными толчками его ноги.
– Хороша она собой?
– Как на чей вкус. Лицо замечательное, да и вся она… замечательная особа.
«Ага!» – подумал я. Фустов продолжал свою работу с особенным рвением, и на следующий вопрос мой отвечал одним мычанием.
«Надо будет познакомиться!» – решил я про себя.
Очень хорошо! Это уже я, а не Петр Гаврилович.
Портрет Сусанны. «Чрезвычайно густые черные волосы без всякого блеска, впалые, тоже черные и тусклые, но прекрасные глаза, низкий выпуклый лоб, орлиный нос, зеленоватая бледность гладкой кожи, какая-то трагическая черта около тонких губ и в слегка углубленных щеках, что-то резкое и в то же время беспомощное в движениях, изящество без грации…»
Она и есть автор упомянутой в самом начале тетрадки, исповеди и автобиографии одновременно, которая составляет основное тело повести.
Пожалуй, можно упомянуть еще Виктора, «молодого человека, лет восемнадцати, уже испитого и нездорового, с сладковато-наглою усмешкой на нечистом лице, с выражением усталости в воспаленных глазках», младшего брата Сусанны, упомянуть по единственной заслуживающей внимания причине: он ловко оклеветал свою сестру в глазах влюбленного Фустова, что в конечном счете явилось причиной их разрыва и смерти Сусанны. Смерть была на руку семейству Ратчей, ибо в этом случае содержание, назначенное Сусанне Семеном Матвеичем Колтовским, переходило им.
Кто таков Семен Матвеич Колтовской? Младший брат и наследник Ивану Матвеичу Колтовскому, покушавшийся во благовремении на честь своей кровной племянницы, Сусанны.
Кто таков Иван Матвеич Колтовской?
«Морганатический отец», если допустимо такое выражение, Сусанны. Но не признавший свой грех даже краю могилы. Что, однако, не являлось ни для кого тайной.
«Мощный старик», пользуясь удачным выражением товарищей Ильфа и Петрова, подхваченным ими скорее всего у коллеги Гайдара. (Виноват – роман «Двенадцать стульев» опубликован на десять лет раньше «Судьбы барабанщика»; выражение «Мощный старик» употребляется в обоих произведениях). Совершенный француз, по выражению Сусанны, живший постоянно в Париже, представленный в свое время ко двору и видевший вблизи Марию-Антуанетту, покинувший Францию лишь вследствие революции и последовавших за ней крайне неприятных для культурного человека эксцессов, знакомец Мирабо, почитатель энциклопедистов и Века Просвещения, учтивый и гуманный в целом человек.
Как кажется, этой учтивостью и гуманностью он словно бы расплачивался перед малыми мира сего (с иными он почти не имел общения, в губернский «свет» не выезжал, соседей-помещиков игнорировал) за свое высокое и независимое положение, которым он пользовался просто в силу происхождения, это он, просвещенный человек, хорошо осознавал, а не своих заслуг.
Между строк. Почему гуманный Век Просвещения завершился Великой революцией с ее далеко не гуманными перегибами (тут вспоминается роман «Два города» Диккенса)? Почему ей на смену пришла диктатура Директории? Почему диктатура Директории, в свою очередь, уступила место диктатуре императорской власти? И еще множество «почему» приходит в голову.
Еще два слова о старике Колтовском. «Иван Матвеич до самой смерти казался моложавым: щеки у него были розовые, зубы белые, брови густые и неподвижные, глаза приятные и выразительные: светлые черные глаза, настоящий агат; он вовсе не был капризен и обходился со всеми, даже со слугами, очень учтиво…»
Какой портрет! И при этом совершенно бессердечный и отстраненный человек.
В довершение картины осталось добавить, что он всегда распространял вокруг себя аромат амбры, и в знак расположения позволял подданным, не исключая и своей «незаконной» дочери, запечатлеть почтительный поцелуй на двух своих всегда холодных как лед пальцах. А какие прочувствованные речи держал он, из чувства долга, разумеется, по праздничным дням на своем франко-русском языке пред своими подданными! Подданные молча внимали, не понимая ни слова, и кланялись в пояс – земные поклоны были отменены «батюшкой» Иваном Матвеичем по соображениям гуманизма. Благодаря этим поцелуями и этим речам он почитал себя свободным от иных обязательств по отношению к «людям». Правду сказать, и никаких дополнительных требований к ним он не выдвигал, вручив их отеческому попечению старосты, к вящему удовлетворению последнего.
Вы, наверное, догадались, что старик Колтовской задел меня за живое. Тут Тургенев виноват.
Виноват он и в том, что я взялся за перо, а вы вынуждены читать мою стряпню. Льщу себя надеждой, что кто-то может быть возьмется после за «Несчастную».
Если вы ждете обобщений и выводов – не ждите. Их не будет.