Начну с непонятного.
Непонятно, для чего потребовалось Ивану Сергеевичу начинать повесть довольно пошлой прелюдией – соревнованием двух немолодых холостяков-гостей на предмет: кто чувствительней потешит третьего участника сходки, женатого хозяина, любовной историей.
Не лучше ли было прямо начать с этого: «Мне было тогда шестнадцать лет. Дело происходило летом 1833 года». Кажется, лучше не придумать.
Непонятно также, для чего автору потребовалась ссылка на тетрадку. Для вящей достоверности? Мы и без этих кунштюков верим каждому Вашему слову, Иван Сергеевич.
Речь в повести, в полном соответствии с названьем, действительно идет о первой любви. Пожалуй, даже не об одной, ибо мы вправе предположить, что любовь Зинаиды (не к Володе, разумеется, а к его отцу), при всем ее кокетстве и кажущемся легкомыслии, была для нее первым большим настоящим чувством.
Однако большую часть своего внимания автор уделил первой юношеской любви. Если кто из читателей помнит, что с ним происходило в этом трудном, но счастливом, таком щенячьем возрасте, тот будет тронут. Тут во всей своей силе выказался чудесный талант Тургенева трогательно и бережно погрузиться в мысли, чувства и чаяния своего героя, и приоткрыть их перед нами. Откровенно и деликатно в одно и то же время. Удивительно, что это ему безотказно удается с любым своим персонажем, будь то юная девушка, бездушная зрелая кокетка, пламенный болтун, неискушенный юноша, зрелый муж, светская львица за штатом, шут гороховый провинциальный, скучающая приглуповатая барыня, благородный идальго из иностранцев и проч. и проч.
Вот и мсье Вольдемар, как шаля нарекла его красавица Зинаида, с его любовью перед нами как на ладони. Я, признаться, даже несколько раз откладывал чтение на минуту-другую в сторону с приятно щекотавшей сознание радостной мыслью: «Неужели и я когда-то был таким идиотом?!»
Не желая лишать вас удовольствия, а чтение «Первой любви» – это, конечно, удовольствие, и изысканное удовольствие – ограничусь лишь одним цитированием в эту тему: «Особенно полюбил я развалины оранжереи. Взберусь, бывало, на высокую стену, сяду и сижу там таким несчастным, одиноким и грустным юношей, что мне самому становится себя жалко, – и так мне были отрадны эти горестные ощущения, так упивался я ими!..» Кажется, трудно придумать что-то более глупое и смешное, а ведь как искренне, как понятно, как просто, как сочувственно.
Несколько слов о предмете любви.
«Зинаида тотчас же догадалась, что я в нее влюбился, да я и не думал скрываться; она потешалась моей страстью, дурачила, баловала и мучила меня. …Во всем ее существе, живучем и красивом, была какая-то особенно обаятельная смесь хитрости и беспечности, искусственности и простоты, тишины и резвости; над всем, что она делала, говорила, над каждым ее движением носилась тонкая, легкая прелесть, во всем сказывалась своеобразная играющая сила».
То есть она могла внушить глубокое чувство не только юноше, готовому любить все вокруг, но даже такому взрослому, холодному, взыскательному человеку, каким был его отец. «Я не видал человека более изысканно спокойного, самоуверенного и самовластного…»
С сыном он обходился равнодушно-ласково. Был красив, относительно молод, крепок, ловок, любил всякое телесное движение, одевался отменно просто и изящно, прекрасно ездил верхом. Держал на дистанции всех окружающих, не выключая и своих близких. Можно предположить, что был для сына неким недостижимым идеалом, хотя автор об этом нигде прямо на говорит. Сын очень желал бы ликвидировать дистанцию и растворится в лучах отцовской любви; к матушке такого чувства он не испытывал. Отец временами, без видимых причин и прелюдий, находил возможным ненадолго растопить ледок своей холодной отцовской любви. Тогда случались и совместные поездки верхом и «взрослые» разговоры. Однажды отец сказал Володе: «Сам бери, что можешь, а в руки не давайся; самому себе принадлежать – в этом вся штука жизни». Такое время, всегда короткое, было счастливейшей порой для сына. Оно всегда прерывалось так же внезапно, как и наступало; краткий миг душевной теплоты сменялся привычной отстраненной ласковостью.
В соответствии с своей собственной установкой, отец и «взял», когда явилась такая возможность: обнаружил в пределах досягаемости красивую, живую, очаровательную девушку, то есть помянутую Зинаиду, и прямо взял ее. Девушка не устояла, а, так как была благородна, то не могла предварительно не полюбить; она полюбила и это усложнило дело.
Можно предположить, что супружеские неверности со стороны отца имели место и прежде. Но отец умел прятать концы, а тут вышла история и скандал: матушка, что была десятью годами старше своего красавца-мужа, обожала, боялась и ревновала его до такой степени, что на сына у ней совсем не оставалось времени, получила подметное письмецо, проливающее, как говорится, свет. Пришлось объясняться, каяться и, возможно, что-то обещать жене, и до срока возвращаться в Москву (события разворачивались на даче). На этом можно было бы и закончить, но… (Извините за это «но» и многоточие, не нашел в себе сил отказаться от эффектного приема!).
Но, как я уже сказал выше, любовь девушки усложнила дело. Отдаться (извините за старорежимное словцо – хорошо ложится в контекст) мужчине, и отдаться мужчине по любви – это совсем не одно и то же. И не только по мнению женщин. Мужчина не устоял, как прежде не устояла девушка, дрогнул, и, возможно, неожиданно для самого себя, в свою очередь, полюбил.
Девушка была соблазнена, но сумела покорить соблазнителя любовью.
Сила чувств была такова, что семье пришлось уехать еще дальше от греха – в Петербург. Но и там нагнала отца любовь в виде письма из Москвы. Через несколько дней по получении письма с ним случился удар, и он скончался.
В самое утро того дня, когда с ним сделался удар, он начал письмо сыну: «Сын мой, бойся женской любви, бойся этого счастья, этой отравы…»
Хотелось закончить так: самое это подходящее чтение для кисейных барышень-институток.
А после подумалось: где ж их сыскать в наше суматошное время, когда не только на чтение времени не достает, а просто посидеть наедине с самим собой жутко – вдруг куда-нибудь не успеешь, или, что того хуже, окажешься «не в курсе».
Писана «Первая любовь» приблизительно полтора века назад зрелым сорокадвухлетним мужчиной. Учитывая, что автор был человеком вполне земным и не чуждым радостей жизни, можно основательно предположить, что сочинял он свои повести не для ангелов небесных и не для тех редких людей, что «не от мира сего», а для широкой читающей публики, рассчитывая на ее сочувствие. Можно также предположить, что повести его, в том числе и лежащая перед нами, имели у читающей публики известный успех. Возможно, и даже вероятно, успех немаленький.
А кого сейчас заинтересует эта история? Невозможно сказать. Невозможно даже сказать, заинтересует ли она вообще кого-либо. Тем более в таком обаятельно-старорежимном изложении.
Что же с нами произошло за это время?
Как далеко мы убежали от всяких глупостей!
Между прочим: отец нашего героя ушел из жизни в возрасте сорока двух лет, то есть ровно в том же возрасте, в котором нас осчастливил своей повестью Иван Сергеевич. Странное совпадение, вы не находите? Уж не о себе ли он сочинял свою повесть? Не он ли испытал сладость и горечь этой отравы, разделенной любви?