Я в растерянности: раньше картину показать или вводную какую-то написать… Наверно, всё-таки вводную. Ибо я до сочувствия дошёл, долго блуждая глазами по репродукции, которую можно плавно, движком очень увеличивать. Глаз сама по себе картина не останавливает. Она изображает жилище очень опустившегося душою человека. Я же во всё должен вживаться. А как, если я таким в принципе не являюсь. И всё-таки подобие я вспомнил. Очень отдалённое подобие, потому что на работе соседка по кульманам, я слышал, сказала про меня… Нет. У меня вылетело из головы, что именно она сказала, но в смысле, что я схожу с ума. – Я не мог смириться, что я больше никогда не увижу маму, ибо она умерла. У меня было переживание, что я не понимаю, как жить дальше. Это 48-милетний мужчина, женатый на самой лучшей женщине в мире, с двумя детьми, которых надо воспитать и на ноги поставить… Уважаемый на работе настолько, что выполнять распоряжение куратора из КГБ по НИИ уволить меня «по собственному желанию» (что я узнал через два года: перестройка превращалась в катастройку) выполнять не рвались, я и не увольнялся. Хоть это был СССР – работа была гарантирована в принципе: не тут, так в другом месте. – Я только этой соседке и сказал, поэтому только она и всполошилась. Я хотел найти какое-то соединение науки с верой, что дало б принципиальную возможность маму ещё увидеть. Искал подобия наследственности у глины (тело ж Адама Бог сотворил из глины, это, мол, не зря). Глина, хоть и не кристаллическое вещество, но какие-то следы кристалла в ней есть. И при осаждении из взмученной глиною воды на ком глины новый осевший слой глины повторяет же нарушения кристаллической решётки той поверхности кома, на которую происходит осаждение из воды. – Я искал, по большому счёту, как дальше жить, если секунды идут, а я маму всё не вижу и не знаю, как увидеть.
И что-то подобное своим интерьером «Стол» (2006) выразил Агроскин не только в образе того, кто мыслился хозяином изображённого интерьера, но и в образе автора этого изображения. Хозяин интерьера, наверно, давно уже жил при капитализме, трудоустройство не гарантирующем, из-за чего запросто можно впасть в состояние «как жить?».
Когда-то тут жили прилично: два стула из одного комплекта с полированными спинками. (Я сейчас так не живу. Каждый стул было хозяевами аккуратно поставлено на тротуар {так тут принято: вдруг кому-то пригодится}, а мною {или сыном, вечно безработным} принесено в квартиру.) А теперь у того, что справа, поперечина отломилась от задней ножки. Передние же ножки художник не удосужился изобразить. - Какая разница!?. - И тени от двух задних тоже не удосужился… Это при… гиперреалистическом изображении блеска полировки обоих стульев. – Как смерть в Шестой симфонии Чайковского: то она приближается, то отступает, и воспоминания о жизнь бьют ключом. И так раз, и другой, и третий…
Вот постирушку делает: бельё сушится на балконе. В глиняном горшке на подоконнике – и тарелочка под дно поставлена: поливают – не завядший цветок. Телескопический карниз сохранился. (У нас такой был в лучшую пору жизни.)
Но как тень от него падает на стену, что за ним, вниз? Такой карниз же сразу под потолком устанавливают. Выше него источник света немыслим. Вообще каша с направлением на источник света от разных теней.
Не очень понятно, как может беловато-желтоватая скатерть быть настолько темней на горизонтальной плоскости, чем на части, свисающей со стола.
Странное какое-то окно: с разными по ширине стеклопакетами. – Но ладно. Бывает.
Но почему тень от центральной части рамы нормальная, а от левой – непомерно широкая (белым цветом помечено)? Это при порывах-то гиперреалистических…
Бесперспективность всё.
8 декабря 2024 г.