ГЛАВА 7. ЭТАП.
Пока построились, перекличка, получили рюкзаки, и только потом пройдя КП, мы узнаем- нас восемь человек, из них пятеро из Сердобска и трое из Пензы.
Остальных не взял покупатель.
Это Литеха с инженерными петлицами, с ним сержант Левченко, он с западной Украины, у него есть акцент.
Я и до этого знал, но особого внимания не акцентировал, что наша родина это многонациональная республика. Главные это русские.
Были времена Батыя, там иго было татарское. Но потом Московское княжество усилилось и Москва освободила Русь от иноземных захватчиков.
Заодно расширило свои владения. Сначало брали Казань, потом Астрахань. А Сибирь оказалось пустая, Ермак туда поплыл и чуть ли не Дальнего востока оттяпал.
Потом первопроходцы ещё немного походили и Север тоже наш стал.
И выросла земля матушка, до земель Китайско-Японских, да с Америкой.
Ну, а в Европе, тут так по мелочи. Освободили братские народы: Белорусов, Украинцев, и Поляков частично.
На юге там турок гнали, спасли Европу, хотели Перистополь и Дарданеллы, к тому-же мы наследники Царьграда.
Но тут вмешались Англичане с Французами, а немцы они тогда смирные были, считай родственники с Русскими царями.
Теперь все мы жили в Советском союзе, второй державе мира.
Шла холодная война, мы соревновались с ними в экономическом плане.
Для этого были нужны все эти пятилетки развития и перевыполнение плана.
Экономическая мощь измерялась, кто больше на гора выдаст:
угля, металла, энергии, и конечно Космос.
Вот в космосе мы их опережали, на играх олимпийских, а по ширпотребу не очень, а про продукты всякие диковинные знали и то не верили.
Вообщем многонациональной проблемы я не видел, все были братьями, правда младшими.
Одних грамоте обучили, вторых из средних веков вытащили, третьим газ провели, все наше было. А восточной Европе вообще молиться надо было, освободили их от фашистского рабства.
С Левченко мы подружились ещё по дороге на вокзал.
Они не знали как туда ехать, Митрофан вызвался проводить.
Он при этом умудрился заскочить к своим пацанам на тусовку, проведя всех парком, что был у вокзала.
Левченко нам сказал, мы стройбат, везут нас на Северный Урал, и , что там нормально.
Все сразу успокоились, были довольны этой новостью.
В поезде, что на Горький, в плацкарте открыл наконец флягу.
У Митрофана была ещё бутылка водки, дали пацаны в парке, и все.
Выпили на восьмерых, сходили покурить пару раз в тамбур и легли спать.
Мне не спалось, я спустился с верхней полки и достав тетрадь с конвертом, на краешке стола написал письмо:
<Мама, нас везут куда-то на Север, в закрытом эшелоне, под конвоем.
С трудом передаю тебе это письмо. По возможности напишу, не волнуйся.>
Потом запечатал его в конверт, написал адрес, который выучил наизусть, заранее, и попросил выходящую на станцию женщину, бросить его в почтовый ящик, та обещала.
В Горьком была пересадка.
Мы пробирались к вокзалу между огромными кучами грунта, говорили строится метро. Пашка сказал, что у него тетка живёт в Нижнем. И мы весло обсуждали, обратную дорогу со службы. Заедем к тётке и покатаемся на метро, которое уже будет построено.
В метро я до армии не был. Да и вообще нигде.
Помню, маленьким ребенком меня возили к дяди отца, показать. Была мама, есть фото где я с ней там.
А вот помню я только плацкарт. Этот огромный отсек с обитыми черным дерматином сидений.
Там можно было лазить по всем полкам, мне разрешали, ещё можно было смотреть из окна. С тех пор, наверное, у меня возникла любовь к верхним полкам, хотя русская печь тоже была верхней полкой нашего детства.
Печка была сакральным местом у нас с Андреем. Нас туда отправляли чтобы взрослым не мешали. Каждую нашу встречу она превращалась в другой мир.
По приемуществу кораблём, ведь слезать с нее было нельзя.
Конечно, мы попадали в шторм и тонули. Заделывали пробоины, откачивали воду ведром, и все равно тонули. Спасатся надо было в плавь, спрыгнуть и бежать до кровати бабушки Андрея. Тут нас ловили и нам попалало, было жутко интересно.
С мамой ещё ездили на электрички в Пензу в онкобольницу. Это было отдельной очень травмирующей меня историей.
***
Это было на следующий год после смерти матери друга Андрея от рака горла. Мне было уже семь лет.
Его бабушка Маша угостила нас с ним жареными карасями, которые наловил его дядя Гриша.
Они были очень вкусными, но очень мелкими.
Я их с жадностью ел, а косточки не выбирал добром — неохота было возиться.
Глотая очередной кусок, я почувствовал боль в горле. Она не проходила, и я пожаловался маме.
— Съешь корочку черного хлеба, и все пройдет. — сказала она.
Я грыз, давясь, чёрствый черный хлеб, а неприятное ощущение все равно оставалось.
— Ты, наверное, просто ободрал горло косточкой. Я там ничего не вижу. — сказала мама, внимательно посмотрев мне в рот.
И мы пошли в клуб смотреть кино. Фильм был очень интересный, там герою пришили жабры, и он мог плавать под водой. Но боль и неприятные ощущения отвлекали меня и не давали насладиться фильмом.
На следующий день горло не прошло, и мне стало трудно глотать. Весь день я промучился и с трудом заснул вечером. В ночь мне стало ещё хуже, я стал задыхаться, плакать, и меня стало рвать кровью с гноем. Родители вызвали скорую помощь, и меня увезли в больницу.
Наутро врач осмотрел меня и, найдя кровоточащую опухоль, велел ехать мне с мамой в областной город в Онкологическую больницу.
Из разговора папы и мамы я понял, что туда очень тяжело добираться и никто не знает, где искать эту больницу в чужом большом городе. Мама очень сильно переживала, а отец сказал:
— Нечего никуда ехать, все равно умрет, у него рак.
Я плакал и спрашивал:
— А что такое рак, я же ел карася?
На следующий день мы с мамой поехали на электричке в Пензу. Было очень интересно. Потом мы долго плутали искали «раковую» больницу.
Проходя мимо очередной витрины очередного магазина, я увидел ее. И встал как вкопанный. Это была игрушечная железная дорога. Мама, видимо желая меня отвлечь, зашла со мной в магазин и попросила показать игрушку. Там был электрический паровозик, который сам бегал по железной дороге и таскал за собой два грузовых вагончика и цистерну. Все это было очень красиво сделано (как настоящие), и движением состава можно было управлять ручным пультом. Я замер в абсолютном восторге. Ведь свой поезд мы уже пару лет собирали вместе с Андреем у него в сарае. Таскали всякие железяки, что отваливались от вагонов и валялись по краю железнодорожного полотна. Я сразу понял, что это мечта всей моей жизни.
И вдруг мама сказала:
— Хочешь, я ее тебе куплю?
Об этом я даже просить не смел и не собирался закатывать истерику, как тогда из-за ружья, что стреляло пробками.
— Хочу, мама. — тихо сказал я.
— Ну ладно, вот выпишут нас из больницы, и мы на обратной дороге ее купим. Я был самым счастливым человеком на свете. Я мысленно уже собирал пути в зале, и мы с Андреем играли.
Я прокручивал в своей голове один вариант игры за другим. Отложенное счастье было у меня уже в кармане.
В больницу меня положили и обследовали на следующий день. Засунули какую-то трубку в горло и смотрели в окошечко на другом конце. Врач сказал, что рака у меня нет, а это была, наверное, косточка от рыбы. Вокруг нее сильно воспалилось, потом нарыв прорвался, и всё вышло вместе с гноем, и косточка тоже.
В этот же день нас выписали.
А железную дорогу, несмотря на меня, орущего весь обратный путь, мне так и не купили.
Позднее я понял, что это было слишком дорого.
***
Мы должны были сесть в поезд Горький-Киров и ехать до него, а потом там ещё на электричке до Стрижей, а дальше с воинской части приедет автобус и нас заберёт.
Так как до отхода поезда было ещё время, мы немного освоившись, чуть пробегали, деньги были у всех, и затарились.
На вокзале было все: мороженное, лимонад Байкал, булочки с котлетой внутри, хотя, немного дороже.
Пашка набрал себе коржиков и твороженников, я белящей горячих, ну и конечно достали водки.
Всё-таки последняя ночь вольной жизни. Волка была уже с новой зеленой этикеткой. Народ нарек ее Андроповкой. Была она немного дешевле Пшеничной, на на мой вкус, противнее. В середине ночи во рту появлялся привкус извести.
Перед посадкой был шмон. Двое Пензенцев были пьяными, у них отобрали две бутылки водки.
У Митрофана нашли одну в рюкзаке, а за поясом нет. Меня же опять спасла алюминиевая фляжка, в которую я за заблаговременно перелил содержимое.
Мест не было и мы расселись по всему вагону. Я оказался один в плацкарте с двумя девчонками и какой-то бабкой. Которой, сразу пришлось уступить свое нижнее место.
Дело было ближе к вечеру, за окном темнело.
Озаботившись стелением матраса с постельным бельем, я делал это второй раз, вчера первый, никак не мог справиться.
Здесь не растягивается, тут не натягивается, да ещё эта бабка постоянно мешала. Она, не успев застелиться, сразу кинулась выкладывать на стол еду и грызть прямо из пакета, жареную курицу.
Тут прибежал Пашка и спросил, когда будем пить водку. Я ему показал на занятый стол, а он не растерялся и пригласил девчонок к себе в плацкарт. Они согласились.
Вскоре мы сидели в его плацкарте, он ехал один, другие места должны были занять попозже.
Мы сидели с Пашкой, а девчонки напротив. На столе лежала груда всевозможной снеди, вокзального общепита.
Проводник принес нам четыре стакана чаю.
Из-за своей близорукости я лицо девушки мог разглядеть только очень близко или на фотографии. Поэтому, все девчонки казались мне красивыми, больше внимания уделял фигуре.
Находясь на пляже, я всегда опускал глаза, когда голая девушка приближалась,
издали не видел, а вблизи пялиться было неудобно, а так хотелось.
Девчонки были так себе. Обе курносые, тонко губые, с такими целоваться не удобно.
Маленькая какая-то сутулая и похожа на девчонку-пятиклассницу, говорили, что учатся в ПТУ.
А вторая, Света, была довольно милая и смотрела так как-то, с ехидством.
Выпили по полстакана, пожевали, предложили пойти покурить, они отказались, и мы пошли сами.
В тамбуре встретили сержанта Левченко. Тот сразу спросил про бухло. Мы сказали, что нету.
— Тогда гоните пятерку и ехайте спокойно, — сказал он, — только без кипешу.
Пашка изобразил непонимание, а я дал ему пять рублей, все равно тратить больше негде, а там все равно отберут.И вернулись к девчонкам.
Сутулая все время молчала, но от выпивки не отказывалась, пирожки ей тоже нравились.
А Светлана пропускала через раз и все время на меня поглядывала.
Я, наверное, слишком много говорил, а Паша больше молчал.
Водка делала свое дело, день завтрашний уже не страшил, и вскоре у нас со Светой завязалась беседа. Я не особо умел разговаривать с девчонками, возможно, для разговора с ними нужна какая-то особая, своя тема.
А меня вдруг понесло, наверное, угадал.
Я смотрел ей в глаза и плел всю подноготную.
Что еду чуть ли не насмерть, и девчонки у меня не было. А та, что обещала прийти проводить, не пришла.
И даже написать теперь некому.
Потом предложил ей стать моей девчонкой и дать свой адрес. И после я к ней вернусь, если она, меня дождется.
Пошли в наш плацкарт за листком бумаги, записать адрес.
И оказались в тамбуре, она пошла со мной покурить.
Я жадно курил, смотрел на нее и ничего не делал.
Потом снял потихоньку серебряную цепочку, отстегнул от неё крестик, оставил себе, а цепочку, все равно отберут, протянул ей.
— Это тебе от меня подарок, будешь меня помнить, — сказал я.
Она улыбнулась и вдруг, взяв меня за ладонь, засунула ее к себе в трусы. Посмотрев мне в глаза сказала.
— Ну если ты так сильно хочешь.
Тут дверь открылась, и вышел какой-то мужик покурить.
И мы, не сговариваясь, прошли в сцепку между вагонами. Я хотел снять с нее штаны.
— Не надо, сюда могут тоже войти в любую секунду. Давай я тебе сделаю по-другому.
И она довольно умело сделала это своей рукой, расстегнув мне ширинку.
Все произошло очень быстро, вскоре мы оба вытирались ее носовым платком.
Потом прошли в плацкарт, допили остатки, Сутулая стала совсем пьяной, а я ловил момент, снова утащить Светку в тамбур, но тут случилась их остановка.
Они вышли, а мы, счастливые, заснули безмятежным сном. Разбудил нас Левченко, часов около пяти, велел сдавать белье, сказал — скоро выходить.