Журнал стоит колом, и мне нельзя даже пошевелиться, чтобы малышка не заметила, что под ним творится.
— Ты умеешь рисовать, Марк? — она присаживается рядом на кровать, и я так сильно сцепляю зубы, что воздух сквозь них проходит с трудом. — Сам учился или ходил в художественную школу?
— Да, ходил. Немного, — выдыхаю, а сам чувствую, как голова начинает дымиться.
— Очень красиво, — говорит она, немного помолчав.
— Потому что модель красивая, — отвечаю и с тайным удовольствием наблюдаю, как Каро заливается краской.
Вот только когда я успел ее нарисовать, убейся не пойму. Даже листок перевернул со списком, чтобы места было больше.
— Так ты голоден? — на мое счастье она отводит глаза и не видит, как шевелится журнал.
Черт. Это в мои планы точно не входило.
— Да, — отвечаю честно и правдиво, — я очень голоден, малыш.
Слежу, как она стремительно выходит из комнаты, и с облегчением отбрасываю журнал. Может, к вечеру температура возьмет пример с некоторых моих частей тела и поднимется сама собой?
Тогда можно начинать надеяться, что Каро снова останется ночевать в моей постели.
***
Карина
Он меня нарисовал.
Аааааааааа!
Меня никто никогда не рисовал. Никто. И никогда.
Что это может значить, кто-то понимает? Я сейчас в принципе неважно соображаю.
А ведь даже спросить не у кого. И прочитать негде.
Выбегаю из спальни и вбегаю в кухне, прижимая руки к груди как будто сердце в грудной клетке удерживаю. А оно так скачет, что я не удивлюсь, если выпрыгнет.
Сажусь за стол, глубоко вдыхаю носом, задерживаю дыхание и выдыхаю через рот. Нерешительно смотрю на холодильник, на плиту, а затем на телефон, лежащий на столе.
Марк Громов сидит голодный уже минимум пару часов, поэтому ничего не случится, если Марк Громов поголодает еще немножечко. А вот если я прямо сейчас не узнаю правду, меня разнесет на атомы.
Беру телефон и забиваю в гугле «Если тебя нарисовали, это…» Жду.
Гугл натужно вращает колечко ожидания и выдает спустя некоторое время:
«Как толковать сон, в котором вас нарисовали».
Эм… Это как бы не совсем то. Я не спала, Громов мне не приснился, и нарисованный портрет я держала в своих собственных руках. Наяву. Но других вариантов гугл не предложил, поэтому открываю первый.
«Если кто-то рисует вас — в вас накопилось много нерастраченного чувства, но вы не знаете, куда его направить».
Хм. Ну допустим. А где конструктив? Где рекомендации, что мне с этим делать? Нет, это не подходит. Нажимаю другую ссылку.
«Снилось, что нарисовали вас — ваши родные начнут к вам лучше относиться».
Вот же бред. Да мой папа если надо за меня убьет. Без шуток. Не дрогнет ни на секунду.
Разве можно относиться лучше? Кликаю на следующую ссылку.
«Если в сновидении вы позировали художнику — то у вас скоро родится ребенок».
А вот это к чему? Это вообще не в тему. Откуда у меня взяться ребенку? И это, напоминаю, толкования снов. А мой портрет очень даже реальный.
Вижу следующую ссылку «Что значит если тебя ограбили во сне?» и некоторое время героически борюсь с искушением на нее кликнуть. Но я знаю себя. Дальше зацеплюсь за какой-нибудь видосик и очнусь часа через два в поиске разрекламированного сериала.
Плавали, знаем. Поэтому с некоторым усилием закрываю гугл и открываю холодильник. Если Марк Громов выжил в аварии, будет очень несправедливо, если он погибнет от голода.
***
Ужинать садимся на террасе. Яннис с Менелаем давно закончили работу и ушли домой, с улицы террасу не видно. Она хорошо закрыта деревьями и виноградом.
Марк соглашается с моими доводами и теперь сидит напротив сытый и умиротворенный. Слегка задумчивый, ну так и обстановка у нас располагающая.
Вечер сегодня тихий и безветренный. Громко трещат цикады, по воздуху плывут ароматы олеандра и бугенвиллии — у нас их целые заросли. Забора за ними не видно, там из олеандра настоящая живая изгородь.
— Как ты нас нашла, Каро? — спрашивает Марк, откинувшись на диване. Я подливаю ему чай, и он благодарно улыбается.
— Ты мне позвонил.
— Я? Я тебе звонил? — он смотрит недоверчиво, и я спешу пояснить.
— Почти сразу после того, как позвонила я, и ты ответил, что у вас все в порядке. Вы когда уехали, я себе места не находила. Мне все этот писк чудился, и на душе было неспокойно. Вот и решилась тебя набрать, — «а вовсе не из-за того, о чем ты подумал, заносчивый павлин!» — Видимо вас тряхнуло, телефон включился на автодозвон. Я увидела, что ты звонишь, услышала и…
— Значит, ты все слышала? — задумчиво спрашивает Марк. Закусываю губу и с виноватым видом киваю.
Конечно, моей вины нет, и Марк ни в чем не виноват перед братом. Но мы с ним здесь, сидим и слушаем как заходятся цикады, а он…
— И ты бросилась нас искать? — Марк первый берет себя в руки.
— Да. Мне повезло, что у тебя была включена геолокация.
Мы молчим под заливистую трескотню цикад. Я боюсь сказать лишнее, а Марк снова погружается в себя. Молчание становится невыносимым, и я первой решаюсь его нарушить.
— Расскажи мне про себя, Марк.
Он смотрит на меня блестящими глазами, подносит к губам чашку и делает глоток.
— Я не знаю, что тебе интересно, Каро. Ты лучше спрашивай, а я буду отвечать.
— Хорошо, — я готова болтать о чем угодно, лишь бы отвлечь его от тяжелых мыслей, — то что ты ходил в художественную школу, мы уже выяснили. А чем ты еще увлекался? Что ты любил?
Марк прикрывает глаза, словно силится вспомнить, но возможно ему просто скучно со мной, а еще хочется спать. Настроение дает опасный крен и грозит понестись под откос.
— Я ходил на танцы. Еще на теннис и на бокс. Но больше всего я всегда любил машины. Скорость.
— Ты умеешь танцевать? — не скрываю изумления, вмиг позабыв о том, что мое настроение собиралось падать ниже плинтуса. — Правда?
— А почему тебя это так удивляет? — в свою очередь удивляется Громов.
— Я обожаю танцевать! В школе танцевала, это уже потом забросила.
— Ты не захотела дальше учиться? Ты давно закончила школу? — у Марка это звучит чересчур сурово, и я невольно выпрямляю спину.
— Я сказала родителям, что устала учиться и хочу отдохнуть. Попросилась помогать на заправке. Но это неправда, я им соврала, — спешу договорить, поймав непонимающий взгляд. И принимаюсь объяснять: — Понимаешь, отец мечтает построить здесь станцию техобслуживания, а мама — небольшой отельчик на несколько номеров. Они давно откладывают деньги. Но если я скажу, что хочу учиться, они потратят все эти деньги на меня. А я не могу. Это же мечта! Как можно отказаться от мечты?
— И поэтому ты врешь им, что не хочешь учиться? — лицо Марка принимает странное выражение, от которого мне становится неловко.
— Я хочу сама накопить денег на свое обучение. Поэтому я здесь работаю, у родителей.
— И какая же у тебя должность? — Громов переплетает руки на груди и смотрит с нескрываемым интересом. — Что входит в круг твоих обязанностей?
— Да все, — машу рукой, — и закупки, и сотрудники, и клиенты. Я уже месяц как сама здесь, родители уехали за бабушкой присматривать.
Мы разговариваем, пока я не начинаю зевать, запоздало прикрывая ладонью рот. Марк поднимается, делая опору на здоровую ногу.
— Ты мне не поможешь дойти до комнаты, малыш?
Я с готовностью подставляю плечо, но Громов кладет мне на талию крепкую ладонь, и я превращаюсь в безвольную податливую массу. Он прижимается ко мне всем телом, хотя чтобы идти, это совсем не обязательно.
Терпеливо и молча довожу мужчину до кровати. Марк с размаху падает на подушку, тянет меня с собой, и я слышу у самого уха мурлычущий голос:
— Малыш, тебе не кажется, что у меня поднимается температура?***
Мазь Андроника творит чудеса. К пятнице Громов уже довольно сносно передвигается по дому, и даже сам потихоньку хромает в душ. После его нахальной попытки оставить меня еще на одну ночь в своей комнате я отказываюсь ему помогать.
Хотя он просил. Не один раз, а целых три. Но я же скала. Камень. Гранит.
Каждый вечер я гордо удаляюсь в родительскую спальню, хотя и оставляю двери открытыми.
С утра приходят работники, и пока они не уйдут, Марк безвылазно сидит в своей, бывшей моей, комнате. А когда на землю спускаются сумерки, мы выходим на террасу ужинать.
На второй же день своего пребывания в нашем доме Громов заставил меня съездить в поселок и купить ему новый телефон с сим-картой. Дальше нас ожидало настоящее потрясение от новости, которую разнесли все новостные каналы.
Мы в полном шоке читали, как «вследствие автомобильной аварии на горном серпантине погиб известный автогонщик Марк Громов. По предварительным данным причиной ДТП стала потеря управления. Его брат, Мартин Громов, по всей вероятности, сильным ударом был выброшен в море. Пока тела не нашли, Мартин Громов признан без вести пропавшим. Следствие продолжается…»
Понимаете? Мартин, а не Марк. И я не понимаю. О Марке и речи нет.
— Они должны знать, должны, — он целый день не мог успокоиться, — или может родители еще не доехали?
— Это опечатка, Марк, — уверяла его я, — ты что, журналистов не знаешь? Скорее всего перепутали, не зря меня полицейские спрашивали, кто бы за рулем.
Он соглашался, а потом снова раздраженно листал новостную ленту. Затем целый день пролежал на кровати, молча глядя в потолок. А наутро попросил у меня ноутбук и что-то выискивал, писал и выяснял.
Что именно, я как раз у него и спросила за ужином. Сегодня у нас сочная куриная грудка, запеченная на гриле с овощами, и салат. Марк обжегся, когда снимал с углей решетку, и я сделала перевязку, использовав все ту же волшебную мазь Андроника.
— Я не могу зайти в свой аккаунт ни на одном из мессенджеров, — объясняет Громов, — а номера телефонов наизусть не помню.
— Думаешь, тебя отслеживают?
— Аккаунты? Обязательно. Хорошо, что я периодически копировал базу в облако. Оттуда качнул, не все, конечно, но основные, которые были нужны, получил.
— Ты уже с кем-то связался? — стараюсь не показывать своей глубокой заинтересованности в этом вопросе.
— Да, — коротко кивает Марк, и я с трудом сдерживаю горький вздох.
Значит, он скоро уедет. Это было ожидаемо, никто не надеялся, что Марк Громов вдруг решит поселиться в доме Ангелисов навечно.
— С родителями?
— Нет, — Громов качает головой, — не хочу их пока впутывать. Это может быть опасно.
— А с кем?
— Есть один человек, он из службы безопасности моего деда. Он надежный. Надеюсь…
— Почему не из вашей? — удивленно хлопаю ресницами.
— Потому что наши техники признали автомобиль исправным, — помолчав, отвечает Громов. — А это значит, что где-то среди них находится нижнее звено всей этой цепочки.
— Если есть нижнее, значит есть и верхнее?
— Обязательно. Тормоза намеренно вывели из строя, Каро. И они действовали не по собственной инициативе, кто-то их направлял.
— Получается, этот кто-то близок к вашей семье?
— Ты даже не представляешь, насколько, — Марк хмурит свои красивые изогнутые брови, и я мысленно стону от восторга. Насколько же живой Громов лучше глянцевого!
Самого Марка его бумажная копия бесит.
— Малыш, сними это со стены, сколько можно тебя просить, — он говорит недовольным тоном каждый раз, когда я вхожу в комнату. И показывает на постер.
— Не сниму, — отвечаю я, — и не проси.
— Почему?
— Это мой друг.
— А я тогда кто? Разве я не друг? — при этом он так смотрит на мои ноги, что я еле удерживаюсь, чтобы не рассмеяться.
Ну очень по-дружески смотрит. В кавычках.
Только я не смеюсь.
— Ты уедешь, — говорю, глядя Громову прямо в глаза, — а он останется со мной.
Марк замолкает и первым отводит взгляд. Чтобы в следующий раз все начать сначала.
Но я не рассказываю, какой жирный минус есть у бумажного Громова. Он не действует на меня так, как действует живой Марк.
Раньше я считала улыбку на постере будоражащей. И только увидев эту улыбку вживую, поняла, насколько не осознавала, что означает это слово.
Теперь меня не просто будоражит. Внутри накрывает горячей волной, которая ударяет в голову, а сердце наоборот проваливается в ледяную бездну. По коже россыпью бегут мурашки, отчего волоски на всем теле становятся дыбом.
И это от одной только улыбки, живой улыбки Марка Громова. Что со мной делается, когда он ко мне прикасается, постеру и не снилось.
В меня попадает шаровая молния, меня пробивает электрический разряд, я становлюсь высоковольтным проводом, через который подается напряжение в десятки тысяч вольт.
Вот что со мной происходит. Думаю, не стоит уточнять, что я по уши втрескалась в Марка. И только теперь понимаю, как было легко и просто любить его фотопортрет. И как адски тяжело любить живого Громова. Потому что все труднее и труднее получается от него это скрыть.
— Марк, а почему в новостях пишут, что ты не справился с управлением? — я собираюсь с духом и задаю вопрос, который давно хотела задать. — Почему там нет ни слова о неисправных тормозах?
Он снова хмурится и водит пальцем по ободку чашки.
— Не знаю, Каро. Экспертиза должна была установить все обстоятельства аварии. Но кому-то важно, чтобы настоящая причина была скрыта.
Мне передается его мрачное настроение, Марк это замечает и тянется через стол. Берет меня за подбородок, приподнимает вверх.
Ба-бах! На этот раз обошлось, на этот раз всего лишь шаровая молния.
— Эй, малышка, — говорит он и заглядывает в глаза, — ты дала слово, что не будешь забивать этим голову и расстраиваться.
— Я не давала, — говорить неудобно, потому что Марк давит на щеки, — ты меня вынудил.
Он улыбается, и снова совсем не так как на постере. Мне от его улыбки так тепло, что хочется подставляться под нее как под солнечные лучики. Снять одежду и подставляться, а лучше если бы ее снял Марк…
О, нет, куда меня опять понесло? Не мысли, а болиды на гоночном треке. Моргнуть не успеваешь, они уже фьють! — и погнали…
— Каро, ты о чем задумалась? — слышу сквозь пелену своих лихорадочных мыслей журчащий голос. Распахиваю глаза и вижу перед собой повернутую ладонью вверх руку. — Потанцуешь со мной?
— Танцевать? Ты собрался со мной танцевать? — переспрашиваю настороженно. Может мне послышалось? Или показалось? Или померещилось?
— А что тут такого? — удивляется Марк. — Ты же говорила, что танцами занималась. Или соврала?
— Зачем мне врать? — возмущенно пожимаю плечами. — Я за ногу твою переживаю. Как бы не пришлось снова тебя к дяде Андронику посреди ночи везти.
— Не переживай, — теперь его голос журчит где-то у моей шеи, и я судорожно вздрагиваю, — не придется. Не бойся, малыш, иди сюда.
Не понимаю, что со мной творится. Марк не говорит ничего необычного, все слова мне привычны и знакомы. Но то ли тон, которым он их произносит, то ли легкие касания губ к шее заставляют сердце биться быстрее. Дыхание сбивается, воздух застревает в легких.
Я вкладываю свою руку в раскрытую ладонь, и мне кажется, что я не руку туда вложила, а свое сердце.
***
Карина
Это самый необычный танец, который мне когда-либо приходилось танцевать. Марк роется в телефоне, кладет его на стол и за руку выводит меня на свободное от столиков пространство.
Звучит музыка. Мои колени раздвигаются сильным мужским коленом, между ногами оказывается крепкое мужское бедро. На него меня как бабочку на шпильку насаживают сильные мужские руки.
Продолжение следует…
Контент взят из интернета
Автор книги Тоцка Тала