Февраль сорок второго года. Суровая русская зима. Глубокий снег. Мороз и остервенелый буран... Ветер, как одержимый, вздымает до серых туч белые смерчи, а небо, опрокинувшись до земли, метёт и метёт без устали. И так третий день.
Полк в походе. Он должен дойти до указанной цели. Таков приказ.
Перед капитаном Григорьевым, еле различимая в снежной мгле, тянется колонна.
Снег забивается в рукава, за пазуху, забивает глаза, люди идут как-то боком, по косой, рассекая пространство плечом. Ветер хрустит обледенелыми полами шинелей, рвёт их из стороны в сторону.
На мгновение ослабев, буран с новой силой набрасывается на идущих. И кажется, что всю колонну, как одного человека, относит в сторону. Люди берутся за руки, чтобы устоять против этого безумца. Идут дальше. Надо спешить.
Бедный конь под капитаном то храпит, то мотает головой, пробивая стену бурана. Когда снежная пыль ослепляет его, он сбивается с дороги, проваливается и, барахтаясь, пытается выплыть из снежной волны.
Григорьев слышит, нет, скорее ощущает стук копыт, кажется, будто он сам, собственной ногой, стал на твёрдую, промёрзшую до звона землю. Ослабив поводья, подаётся вперёд. В середине колонны нагоняет верхового.
- Какой батальон? - капитан старается перекричать все ветры.
- Третий... - уносит метель ответ.
Наконец вдали, сквозь сумеречную мглу, вырисовывается контур леса. К нему и тянется с самого утра полк. Только там люди смогут найти приют на ночь. Спешат к нему, как к родному дому.
В лесу сумерки наступают раньше. Тень нагоняет тень, тёмной пеленой заволакивает лесную чащу.
Надо торопится, как бы сумерки их не опередили.
Вступают в лес. Люди облегчённо вздыхают, отряхивают снег. Слух, притупленный воем метели, начинает возвращаться. Кто-то окликает товарища. Лес оживает...
Столетние сосны и раскидистые ели защищают их, и теперь только издалека, как замирающее эхо, доносится шум ветра.
Вглубь, в чащу - там теплее...
Скорей бы разгрести снег, выстелить дно ямы ветками и - вповалку, прижимаясь друг к другу, согреться и уснуть.
Не проходит и часу, как наступает мёртвая тишина. Невидимые сотни людей спят. Лишь окрик часового нарушает изредка эту тишину.
В лес заря приходит не торопясь, медленно, лениво. Лесная темень долго не уступает всепобеждающему свету, и лишь когда солнце подымается выше корабельных сосен - темень тает, и разорванная лесная тьма редеет.
За два часа до рассвета, в полной темноте: "Встава-а-ай! Подыма-а-а-йся!" - оторвало людей от тёплых снежных постелей. "Шаго-о-ом марш!" - под ногами снова хрустит снег.
Окутанные нежнейшей кисеёй инея безмолвные лесные великаны, склонив белые головы, как бы желают солдатам счастливого пути.
Метель опять набрасывается, как только колонна вступает в занесённые снегом поля. Снежные вихри заметают следы. Голова колонны исчезает в серой мгле, командир полка, молодой капитан Григорьев (и такие полками командовали в начале войны, не только майоры и полковники) видит только шагающих с ним рядом. Снежная завеса снова делает пространство непроглядным.
На четвёртый день похода небо, освободившись от туч, наконец вздохнуло. Снег, залитый солнцем, слепит до боли. Мороз обжигает лицо. Кое у кого на щеках и подбородке потемнела кожа.
Одетые в маскхалаты, командиры и солдаты скользят по снежной целине. Теперь их кони - это лыжи, плётка - палка. Расчленившись поротно, гуськом лыжники вычерчивают ленты на нетронутой глади снега. Белое - не белом...
Обозы движутся окольными дорогами, люди же перерезают поля напрямик.
Фронт близко. Они уже вступили в полосу достигаемости дальнобойных орудий. Пронзая морозные воздух, шепелявя, летит им навстречу снаряд. Вот он ударил позади, высоко подняв снежный гейзер. Доносится тяжёлое уханье взрыва. Вот ещё один, ещё...
Люди оглядываются, невольно ускоряя шаг.
В вышине, посеребренные солнцем, показались "мессеры".
Кажется, не заметили... Нет, заворачивают. Посыпались мелкие бомбы. Солдаты валятся с ходу в снег. Вздымаются десятки белых фонтанов, осыпая их снежной пылью. Так их встречают. Таково на языке войны "Добро пожаловать!"
Прошло несколько боевых дней... Неожиданно капитана вызвал генерал.
У генерала Ивана Михайловича Чистякова Григорьев служил ещё на Дальнем Востоке, и вот после смерти генерала Ивана Васильевича Панфилова, судьба их свела вновь, он стал командиром капитана. Ему тут же припомнилась встреча, когда они вели бой за деревню Ново-Свинухово.
... Бой ещё не затих. Горели дома, горели машины. Вражеские трупы валялись во дворах и на улицах, среди них белели маскхалаты наших погибших воинов. Разгорячённые боем, солдаты перескакивали с автоматами наперевес через изгороди, перебегали от дома к дому, прыгали из окопа в окоп.
В сутолоке боя слышались резкие команды и весомая русская ругань.
Группа бойцов бросилась преследовать отступающих в беспорядке немцев. Они бежали не оглядываясь. Одни из них падали и больше не вставали, другие подымали руки. Внезапно из соседней деревни начался миномётный обстрел.
Бойцы рассыпались по окопам, укрылись в домах. Капитан стоял, прижавшись к стене дома, когда его коновод Синченко воскликнул:
- Товарищ командир, - генерал!
Капитан обернулся.
По середине обстреливаемой улицы шёл, спокойно оглядываясь по сторонам, плотный, среднего роста, в ушанке, в простой офицерской шинели и в больших рабочих сапогах человек лет сорока пяти. Это и был генерал Чистяков, их комдив.
Капитан пошёл ему навстречу и начал было докладывать:
- Товарищ генерал, вверенный мне полк...
- Вижу, вижу, - прервал его генерал, - здравствуй!
Они прошли дальше. Немного помолчав, он на ходу спросил:
- Какой результат?
- Полк овладел деревней Ново- Свинухово. В остальном пока не разобрались...
- Хорошо! Я в этой избе посижу, а вы доканчивайте эту трескотню.
Спустя короткое время капитан доложил генералу о результатах боя и добавил, что и у него есть потери.
Генерал чуть нахмурился.
- Без жертв боя не бывает. Только есть жертвы оправданные и есть жертвы неоправданные, за которые командир должен нести ответ... Расскажите, как был организован и проведён бой.
Капитан доложил, что это был бой в котором участвовали бойцы пополнения, фактически первый их бой. Это и заставило его идти с головным батальоном капитана Гудиловича и лично участвовать от начала до конца в бою. Затем доложил, как запоздавшие миномёты пришлось расставить на близком расстоянии и давать одновременно залпы по середине и окраинам деревни, и как этот залп поднял необстрелянных юнцов; доложил о их стремительном натиске и дальнейшем развороте боя...
Генерал упрекнул с досадой:
- Ваша ошибка в том, что упустили часть немцев, вытолкнули их!
Григорьев начал было оправдываться, но генерал категорически остановил его:
- Знаю! Знаю! По этим сугробам не так-то легко было вам добиться успеха. Но всегда надо стараться не выпускать врага. Это самое главное в нашем деле...
Теперь когда капитан ехал к нему в только что занятую нашими частями деревню Васильево, что была километрах в пяти от деревни Соколово, где укрепились немцы, вспомнить их первую боевую встречу не помешало. Это было необходимо для внутреннего настроя.
Генерал находился в домишке на окраине.
Русские избы!.. Сколько же пришлось повидать их, сколько они согревали солдат в боях под столицей Москвою! Полуразрушенные, с неизменной печью у входа, порой с уцелевшими стёклами, а иногда и цветками на окнах, резными наличниками и пёстрыми занавесками, покинутые хозяевами или обитаемы, с детворой, жмущейся по углам, потемневшие от времени, но с добела выскобленными полами, приветливые, они укрывали их, далёких гостей из тёплой Средней Азии... (Панфиловская дивизия была сформирована в Казахстане).
Григорьев застал генерала склонённым над картой. На плечи его была наброшена шинель, он опирался на руки, пальцами сжимая висок. Генерал так был поглощён своими мыслями, что капитан не знал, остаться ему и доложить о своём прибытии или уйти.
- Вот съёжился, проклятый! - не замечая капитана проговорил генерал. - Прямо аппендицитом сидит, и ничем его не прошибёшь! - он ударил кулаком по карте и выпрямился.
Григорьев воспользовался нарушенным молчанием и доложил о своём прибытии.
- А-а-а! - заметил его генерал. - Хорошо, что приехали, - он протянул ему руку и указал на табурет. - Садитесь...
За эти несколько дней, что капитан его не видел, Чистяков осунулся, казался бледным и помятым. Морщины, мелкие под глазами и глубокие на переносице, были особенно заметны. Припухшие веки говорили о долгих бессонных ночах.
Отодвинув карту на край стола, он крикнул адъютанту:
- Гончаров, вели завтрак подать! - и, устало откинувшись на спинку стула, сказал: - Сначала позавтракаем, а потом поговорим о делах. Вы тоже, наверное, голодны как волк! Мы же с вами на подножном корму. Где-то наши пайки болтаются...
Капитан кивнул головой и они оба рассмеялись.
- Да, плохи наши дела! - вздохнул генерал. - Ну, ничего, как-нибудь разберёмся, обязательно разберёмся. Ведь мы же не лыком шиты.
За завтраком, то и дело забывая о еде, генерал кратко знакомил Григорьева с общей обстановкой. Заметив, что капитан тоже не ест, он прерывал свои объяснения.
- А вы ешьте. Ешьте и слушайте... Чёрт возьми! Ешь, пьёшь и с начала войны сам не замечаешь, что же ты ешь. А есть всё-таки приходится! - Он рассмеялся. - Ну, подвигайтесь поближе к карте. Вот это Кузьминск, а этот "коровий язык" - немецкая группировка. Место, где мы находимся, - левый фланг, а Поспешново - правый. С этих флангов два наших фронта должны были нанести удар и окружить группировку немцев... - Генерал задумался, положил карандаш. - Вот, такова обстановка, таков замысел командования. Это я вам говорю, чтобы вы были в курсе дела. Наши два фронта должны соединиться в районе Высоцка, - он указал на карту. Капитан прочёл: "Река Валоть, город Высоцк".
- Вот видите, сколько ещё перед нами... - отмерив расстояние до Высоцка, сказал генерал. - Сто пятьдесят километров, да, не меньше... Восемьдесят-девяносто населённых пунктов придётся отвоёвывать. А кругом леса, болота. И всё в снегу, как в лебяжьем пуху. И противник неслабый. Он нам не отдаст этих селений, все тёплые места у него в руках... Он по деревням, по обжитым опорным пунктам сидит, с насиженного места его нелегко столкнуть! А мы с вами всё по лесам да заснеженным полям. Наши солдаты уже месяц под крышами не были, - с болью в голосе произнёс он. - Мог ли кто знать, насколько вынослив наш советский человек! Боялся я, думал - всю дивизию заморожу. А ведь ни один ещё не замёрз? - оживившись, спросил генерал. - Правда?
- В походах и в огне боёв, товарищ генерал, не замёрзнешь! "Для воина седло - подушка, постелью служит лёд, а одеялом - снег", - так у нас говорят, товарищ генерал.
- Хорошо сказал ваш народ. Хотя вы, вроде и не казах... Но жили-то там с рождения?
- Так точно, отец мой ещё давно перебрался из Сибири в Восточный Казахстан от домашнего произвола, осел там, женился, потом я народился...
- Хорошо!.. Так значит, вытянем, капитан? Доконаем немчуру? Заставим их по морозу побегать? Запомните: в лоб брать деревню - значит иметь много потерь. Если же обойти деревню, создать угрозу окружения, то враг, испугавшись, сам побежит с тёплого местечка. А когда он выйдет на голый снежок, тут-то на равных условиях вступим в бой... Но помните и о другом конце палки. Если вы, как в Ново-Свинухово, упустите часть немцев, они в следующей деревне удвоят гарнизон... Немцы, которых вы вытолкнули из Свинухово, теперь преспокойно воюют в Соколово.
- Я их не так уж много упустил, товарищ генерал.
- От вас ушло пятьдесят, от другого сотня, от третьего десятков шесть - вот больше двухсот набралось. Нам, командирам, четыре правила арифметики помнить положено. Всё время в уме да с карандашом в руках подсчитывать приходится. Только не поймите меня превратно. Ведь тактика - не арифметика, в тактике не всегда дважды два - четыре и трижды три - девять, у тактики свой закон - закон искусства. Дайте вашу карту.
Капитан вынул из планшета свою стотысячную. Генерал положил её перед собой, старательно разгладил.
- Подвернуть хочу ваш полк, - помолчав и подумав, сказал он.
- Если нужно, товарищ генерал...
- Да, не хотел я этого делать, но приходится. Эх, война, война! Не всё получается так, как задумаешь. Противник на то и противник, чтобы подсунуть неожиданное. Если бы не эти прятки да догадки, разве война была бы войной?! Вот разгадать бы, о чём этот подлец думает, обшарить бы его нутро, уловить бы его мыслишки, - он лукаво посмотрел в сторону капитана. - Это и называется дальновидность командира, вам это должно быть понятно, капитан.
- Да, товарищ генерал... Ясная мысль сопутствует цели.
- Правильно сказал... Хочу ваш полк на одно задание послать. Батальоны у вас подтянулись?
- Нет, товарищ генерал. Батальон капитана Клименко отстал, только через семь-восемь часов догонит.
- А пушкари - тоже отстали?
- Да, лошади по сугробам не тянут, товарищ генерал.
- Маловато у вас выходит... Полтора батальона?
- Нет, два батальона, товарищ генерал.
- А потери? Вы что, до сих пор без потерь воевали? - не без язвительности спросил Чистяков.
- Да, фактически полтора батальона после потерь... - подтвердил капитан.
- И всё-таки с такими силами вам придётся выполнить задачу, которая будет поставлена. В моём распоряжении пока других сил нет. Обстановка требует немедленного решения боевой задачи, - он взял карандаш и стал набрасывать схему.
Получалось, что один из полков дивизии третьи сутки ведёт бои за Соколово, но пока безуспешно, другой полк, обойдя этот пункт слева, вырвался далеко вперёд и таким образом оторвался от тылов. Противник держит Соколово неспроста. Соколово - плацдарм для нанесения контрударов по прорвавшимся главным силам нашего корпуса. Соколовская группа имеет задачу: во что бы то ни стало продержаться до подхода из глубины резервов. Противник получает подкрепления и снабжается из Старикова через деревню Трошково. Поэтому генерал считал, что соколовская группа противника в первую очередь должна быть лишена путей подвоза и отрезана от прибывающих подкреплений. Тогда Соколово неминуемо падёт.
Генерал приказывает капитану обойти Соколово, выйти в тыл врага в районе Трошково и к утру следующего дня овладеть Трошково. Чистяков набросал на листках схемы, иллюстрируя свою мысль. Потом он встал и так заключил сказанное:
- Таков вам приказ, капитан. Ключ к Соколово, сдаётся мне, находится в Трошково.
- Есть, товарищ генерал, - ответил Григорьев.
С улыбкой Чистяков протянул руку на прощание.
- Ну, ни пуха ни пера! - и, задержав на мгновение руки капитана, он по-отечески взволнованно добавил: - Будь жив, Сергей, желаю боевых успехов.
ПРОДОЛЖЕНИЕ СЛЕДУЕТ.