Давно я не бывал в имении своей тетки Глафиры Серафимовны Агатовой. Уже лет семнадцать минуло, наверное, с той самой поры, когда я, еще студентом Б--го университета гостил в этой тихой деревенской глуши. Пару недель назад мне пришло письмо от ее экономки Аксиньи, такой же дряхлой, как и сама тетушка. Аксинья эта уверяла, что Глафира Серафимовна плоха и ежели отдаст Богу душу, то некому будет и похоронить старушку, ибо слуги все давным-давно разбежались от собственной лени и тетушкиной скупости. Сама Агатова была желчной и прижимистой, так и не выйдя замуж прожила всю жизнь в девах, раздавая тумаки нерадивым дворовым девкам, да складывая в кубышку некрупный доход с имения.
Кроме меня да моей сестры Ольги у Глафиры Серафимовной и не было наследников, а потому, получив известие о ее возможной скорой кончине, я тут же отправился в Залесское. Двести верст по грязной, размякшей от дождя дороге дались нам с кучером Иваном тяжко. Телега то и дело увязала в раскисшем черноземе, а ливень хлестал что есть мочи, словно рассвирепевший барин, что порет розгами распоясавшегося отпрыска. Подъезжали к деревне уже в сумерках. В редких избах горели тусклые лампадки. Какая-то сухонькая старушка в замызганном платке, сообразив, что едем мы в усадьбу отчего то с ужасом перекрестилась. В самом же доме Агатовой было темно. Впрочем, зная скаредную сущность тетушки, я не нашел в этом ничего удивительного. Помнится, как собирала она огарки, и сама плавила в свечу, лишь бы не тратиться на новую. До пяти, а то и семи раз заливала крутым кипятком чайную заварку, хоть та уже не давала ни цвета, ни вкуса. Дивно ли что все, кроме верной ее псицы Аксиньи, сбежали из усадьбы, лишь бы не терпеть дурного характера Агатовой.
Двор был заброшен, как и сам дом. На крыльце и веранде догнивали не убранные бог знает еще с какой осени листья, деревянные ступени местами истлели и угрожающе скрипели под ногами, замызганные окна, верно, уже и не пропускали свет. Холодный вечер и мрачное запустение удручали меня. Впрочем, Залесское никогда и не было в моих воспоминаниях милым уютным местом с вечерним самоваром и мятными пряниками, но все ж таки раньше в нем было куда приятнее.
В доме царила настолько непроглядная тьма и тишина, что мне, грешным делом, подумалось, что и тетка моя и ее Аксинья отдали Богу душу, пока собирался сюда. Наощупь я продвигался из передней в гостиную и задел какую-то хрупкую вещицу, должно быть вазу, что с грохотом разбилась об пол. Тут же послышались и шаркающие шаги, а вскоре передо мной возникло освещенное тусклым огарком церковной свечи желтое лицо Аксиньи. Признаться, восковая физиономия теткиной экономки знатно меня напугала. Старуха была сухой и бледной словно трехдневная покойница.
- Ааа.. Приехали значит, - Аксинья расплылась в улыбке, отчего лицо ее стало еще более жутким. - Хорошо, хорошо, ждали вас. А Глафира Серафимовна совсем плохи.
- Что же и не встает с постели?
- Какоой там. Уже третий год не встает. Все я ее охаживаю. А месяц назад и меня узнавать перестала. Не ест ничегошеньки. С ложечки пою ее водой как синицу.
- А соборовали тетушку? - поинтересовался я, памятуя напускную набожность родственницы.
Аксинья испугано на меня уставилась, и помолчав с полминуты, словно переваривая мой вопрос, затараторила:
- Какой уж там. Им ведь только деньги. - вероятно речь шла о дьяконе. - Они без денег и не приходят. им или монетку сунь или курочку или творожка. А с Глафиры Серафимовны сами видите, - экономка обвела сморщенной рукой комнату, в которой, впрочем, решительно ничего кроме ее головы в изношенном чепце не было видно.
- Да полно вам. Батюшка даже и нищего и того и причастит, и соборует.
Старуха в ответ лишь раздраженно махнула рукой и повела меня в спальню, где мне и предстояло ночевать.
Свечи мне не выделили, а потому перемещаться в комнате снова приходилось на ощупь. Когда глаза немного привыкли к темноте, я, различив наконец очертания кровати, не раздеваясь погрузился в пропахшие затхлостью одеяла. В окно мерно барабанил дождь, где-то в углу скреблись мыши. Несмотря на скверный запах, и непрекращающееся возню грызунов, накатившая усталость сковала тяжестью мое тело, и я погрузился в сон. Одному Богу известно сколько времени я пролежал на старой скрипучей кровати - однако внезапно что-то вытащило меня из дремы. Это было странное тревожное ощущение присутствия кого-то постороннего в комнате. Я приподнялся на локте и внимательно вгляделся в темноту. В тусклом сером свете пасмурной ночи, едва проникавшем через замызганное окно, я разглядел лишь контуры тяжелого комода, да какой-то крупный сундук, стоявший поодаль от кровати. На комоде белели кувшин и миска для умывания, на сундуке пылилось какое-то тряпье. Кроме меня в комнате определенно никого не было. Я снова лег на толстую подушку, перья из которой нещадно кололи мне шею, и внезапно краем глаза увидел, как в окно глядело чье-то лицо. От неожиданности я вскрикнул, но тут же зажав себе рот рукой, стал молча рассматривать странного ночного гостя. Лицо это было явно старушечьим, в чепце на подобии того, что носила Аксинья, однако этот был белым. Быть может, суетливая экономка решила потешить свое любопытство. Однако, чем больше я вглядывался в физиономии за окном, тем явственнее напоминала мне она тетушку. Но как подобное возможно? Если Агатова не то, что ходить, и есть уже не способна, как может шастать она по ночам под проливным дождем? Я озадаченно встал с кровати и аккуратно, стараясь не шуметь, стал приближаться к окну. Но едва я сделал пару шагов, как лицо стремительно исчезло. Уж не показалось ли мне? Нет. Я отчетливо видел физию Глафиры Серафимовны. Странное дело. Впрочем, завтра я непременно увижу тетку, а там уж станет и понятно насколько ей худо. Перевернувшись на бок, и стараясь не принюхиваться к затхлой наволочке я погрузился в раздумья, плавно перешедшие в сон.
Снилось мне будто бы я гощу в этом поместье, но лет эдак двадцать назад. Будто сидим мы с тетушкой на веранде и чаевничаем. На столе самовар дымится, а Глафира Серафимовна разливает по чашкам крепкую заварку. В блюдцах всевозможные сладости - пирожки, пряники, халва, варенье разложено по креманкам. Смотрю я на это все и даюсь диву - да что за перемены такие в помещице Агатовой, ведь отродясь лишнего куска сахара не положит, а тут вдруг такое. А тетушка знай себе попивает чай с елейной улыбкой, да гладит меня шершавой ладонью по руке. Внезапно вижу - матушка моя, покойница стоит за калиткой и рукой мне встревоженно машет. Я встаю и порываюсь к матушке подойти, но чувствую, как тетка крепко вцепилась мне в локоть и держит и взгляд у нее жуткий. Я из всех сил пытаюсь вырваться, но теткина хватка словно у разъяренной собаки. Матушка кричит: Беги! и я просыпаюсь весь мокрый от пота, а за окном уже тусклый утренний свет возвещает начало нового такого же хмурого, как и предыдущий дня.
Признаться вставать мне не очень хотелось - тело ломило, а голова гудела. Однако и лежать в этой затхлой обшарпанной комнате, пропахшей пылью и бог знает, чем еще, не было никакого удовольствия. Сейчас бы выпить крепкий кофей да плотно позавтракать, но зная теткину скупость, да и общий упадок дома и хозяйства, дай Бог если хоть какая-то заварка еще осталась в закромах у Аксиньи. Я горько жалел, что помимо табаку не прихватил с собой и чай или кофей. Хорошенько поразмыслив, я решил сходить первым делом в деревню и там уж прикупить у местных хоть какой-нибудь провиант.
Кувшин для умывания оказался совершенно пуст, а потому пришлось самому добывать воду из старого колодца со скрипучей цепью. Колодец этот не чистили Бог весть сколько и содержимое его цвело и пахло гнилью. В отчаянии я натряс с листьев дождевых капель и похлопал себя мокрыми ладонями по лицу. Да, жизнь в Залесском то еще испытание для привыкшего к благам городского жителя.
Несмотря на наступивший день, в доме стояла мертвецкая тишина. Я не сумел найти на кухне ничего хоть сколько-нибудь пригодного для завтрака. В мешках в кладовой валялись кое-где остатки муки, да пропыленный горох, в буфете сиротливо стояла банка с засахаренным до каменной твердости медом. Ни чайной заварки, ни кофея отыскать не удалось. О том что бы добыть масла или молока и речи не шло. Чем же жива здесь Аксинья и что скармливает она тетке известно лишь одному Богу.
Перед тем как наведаться за припасами в деревню, я решил зайти в спальню Глафиры Серафимовной. Сам не знаю отчего, но мне было страшно туда ступать. Хоть видел я на смертном одре даже собственную матушку, а все одно глядеть как отходит человек всегда тягостно.
В теткиной комнате было темно, будто ночь так и не закончилась. Старые тяжелые портьеры наглухо задвинуты. Пахло так как обычно и пахнет в старушечьих покоях - болезнью и немного лекарствами, однако здесь ощущался еще и сладковатый душок разложения. Меня передернуло от омерзения и все же я решительно подошел к теткиной кровати. Она лежала на спине с закрытыми глазами, на полулысой голове ее был белый засаленный чепец, а руки сложены на груди как у покойницы. Я внимательно присмотрелся к ее тщедушному тельцу и с ужасом обнаружил что Глафира Серафимовна вовсе не дышит, но стоило мне подойти чуть ближе, как она с шумом открыла рот, выпустив оттуда жуткий звук. Все же жива еще. Однако плоха, права была Аксинья- старушка совсем плоха.
Я осмотрел комнату и с удивлением отметил, что ни на стенах, ни на прикроватном столике не было ни одной иконы. И если отсутствие горящей лампадки, столь уместной в нынешнем положении, все же объяснялось бедностью и экономией на лампадном масле, то куда исчезли многочисленные виденные мною здесь ранее образа, оставалось загадкой. Уж не снесла ли Аксинья или кто еще к скупщикам?
Я шел по размякшей от многодневных дождей земле и размышлял о том, до какой крайности обнищало Залесское и Агатова. А все от теткиной жадности, никому не давала управлять имением, и сама же довела себя до разорения. Но мучал меня один вопрос - ужели все спустила и проела или все же спрятаны где-то накопленные за долгие годы червонцы. Может конечно и Аксинья прикарманила, да вот только на кой черт они ей? Сама же вслед за Глафирой Серафимовной и преставится.
Крестьянские избы, как и все в деревне несли отпечаток нищеты и распада. Покосившиеся заборы, полусгнившие калитки, чумазые ребятишки в обносках, тощие озлобленные собаки. Да найдется ли здесь хоть у кого-то лишняя крынка молока? Я выбрал самый зажиточный по виду дом, во дворе которого в изобилии бегали курицы пеструшки, а у ворот на привязи стояла пегая лошаденка. Светлоглазая девочка, замотанная в теплый платок, увидев меня, кинулась в избу, а вскоре на крыльце появился и хозяин - низенький круглолицый мужичок лет сорока. Я представился племянником помещицы и попросил продать мне яиц или масла. Мужичок, недолго думая, согласился и послал за провизией дочку. А тем временем рядом со мной откуда-то возникла тощая старуха с бельмом на глазу.
- Упыриха она. - старуха указала костлявой рукой в сторону барского дома. - Всех извела - и Митьку, и Христину и Порфирия. Всех съела.
Сперва я не нашелся что ответить, но все же вежливо произнес - Да у тетушки сложный характер.
- Да какой-то карактер. Карактер то у ней всю жисть был собачий. Я не про то толкую. - Старуха бесцеремонно схватила меня за локоть и глядя прямо в лицо заявила - Померла она, тетка то ваша. Уж год как померла.
- Как померла, когда я ее сегодня же видел. И вроде даже и дышала. - Я начал уж было сомневаться, а может и впрямь я утром глядел на труп, который чудом избежал тления? - Если она померла, то кто же тогда лежит в ее спальне?
- Упыриха! Упыриха она теперь. И Аксинья ее такая.
- Эээ, а ну не мели чего не знаешь - хозяин дома стал прогонять старуху, и та нехотя поплелась по раскисшей дороге.
- Вы их барин не слушайте. Нече делать вот языки и чешут. - мужичок отдал мне продукты и получив деньги раскланялся.
А ведь и впрямь упыриха, - думал я по пути домой. Была у тетки отвратительнейшая особенность выматывать назиданиями нервы так, что после пары проведенных в ее имении дней чувствовал себя словно выжатый. И это она к нам племянникам так относилась, чего уж говорить о слугах. Изрядно она их выедала. Однако кончился ее век, а я как унаследую поместье так сразу выпишу Городецкого чтоб помог навести порядок в бумагах. Сам бы я тут жил и глядишь и наладил бы дела, да вот только Ольга все галдит что имение непременно нужно продавать. Но отчего ж продавать то его - почва тут чернозем, плодородная, лес густой на много верст, да и народ неплохой работящий - им бы доброго хорошего помещика - и доходец приличный обеспечен. Нет, зря это Ольга, зря. Надо бы ее переубедить.
В доме снова было тихо, как в склепе. Аксинья кажется и не вставала еще, хотя уже перевалило за полдень. Я хотел бы разбудить ее, однако вспомнил что многие старухи отчего то плохо спят ночью, а днем отлеживаются в постели и потому не стал беспокоить экономку. Вместо этого мне пришла в голову мысль провести небольшую ревизию скудного тетушкиного имущества, а потому я решил послоняться по комнатам. Но каково же было мое удивление, когда я обнаружил, что почти все они заперты на ключ. Должно быть Аксинья, уразумев что двух беспомощных старух весьма легко ограбить, предусмотрительно позаботилась о сохранности вещей. Снова зарядил дождь и я, пока еще совсем не стемнело сел за письма Городецкому и Ольге. В углу снова беспокойно копошились мыши и отчего-то этот звук, сливаясь с мерным дождевым стуком навевал сон. Я сам не заметил, как погрузился в дрему улегшись головой прямо на исписанный лист, а очнулся лишь когда желтой своей рукой тормошила мое плечо Аксинья.
За окном совершенно стемнело, а экономка все так же, как и вчера блуждавшая по дому с огарком свечи сообщила что приготовила барину ужин. Ужином оказалась каша Бог знает из какой крупы, ибо лет этой крупе было столько что и понять гречиха то или ячмень не представлялось возможным. Я густо намазал маслом краюху черного хлеба, купленную сегодня у крестьянина и удовлетворившись этим небогатым провиантом, отправился в постель.
В комнате царила все та же затхлость и это удручало настолько, что невзирая на холод и ненастье, я все же решился открыть окно. Завтра, пожалуй, следует вытрясти хорошенько все эти пыльные подушки и перины, а по-хорошему выписать бы сюда Настасью из города, что б прибрала весь этот хлам как следует. Я улегся в кровать и задумался о том, что не мешало бы все ж таки пригласить дьякона для тетушкиного соборования. Глафира Серафимовна считала себя человеком крайне набожным и скупость свою частенько оправдывала то постами, то стремлением к праведности и отречению от мирских благ. А однажды даже пожертвовала три рубля на купол Залесского храма. Я решил наведаться завтра к местному дьякону и просить о соборовании болящей. За этими мыслями меня и настиг сон, который вновь внезапно оборвался от столь же странного чувства что и прошлой ночью. Я снова взглянул на окно, которое на сей раз было слегка приоткрыто и вновь увидел старушечье лицо до жути похожее на теткино. Мне захотелось вскочить и резко открыв ставню прокричать какого черта тут творится, однако я с ужасом обнаружил что не могу пошевелиться. Тело мое словно парализованное не слушалось приказов разума. Должно быть это сон - решил отчего то я. Странный кошмарный сон. Бывают, знаете ли такие сны, когда будто наяву видится тебе нечто страшное и вскрикнуть не можешь и убежать сил нет, а после просыпаешься в поту, так, наверное, и со мною сейчас. К мгновению, когда в чресла мои вернулась жизнь, и я наконец то смог сесть в постели, зловещее лицо исчезло, и лишь ветер колыхал белевшую в темноте занавеску. Столь неприятные ночные явления я приписал воспаленному воображению и дурной обстановке комнаты, никак не способствовавшей здоровому сну.
В маленькой обветшалой церквушке из красного кирпича было темно и пахло вовсе не воском или ладаном, как это обычно бывает в церквах, а сыростью и плесенью. Со стен в полумраке глядели сурово грозные лики. Свод, с которого строго взирал Спас, почернел от времени и копоти и от того выглядел особенно мрачным. Свечей в кандилах почти не было и лишь перед Богородицей, да Николаем чудотворцем тлели скромным огнем лампадки. Дьякона Андрея я нашел во дворе за поколкой дров. Это был довольно молодой еще среднего роста человек с весьма благообразной наружностью. Русые волосы на прямой пробор, не длинная по-интеллигентски подстриженная бородка. Узнав цель моего визита, священник нахмурился.
- Про тетушку вашу всякое толкуют... - Диакон задумчиво глядел на испещренный зазубринами пень.
И этот туда же, - подумал я, вспомнив жуткие слова вчерашней старухи. И вновь обстоятельно рассказал, что тетка совсем плоха и вот-вот преставиться.
- Я приду, сегодня или если хотите завтра, да только бы желательно засветло.
Уговорились мы на завтрашнее утро и я, сердечно поблагодарив священника и перекрестившись на церковь, собирался уж было отправиться в усадьбу, да сам не зная от чего возьми и полюбопытствуй:
- А верит ли Христова Церковь в упырей?
Диакон нервно осенил себя крестным знамением:
- Всякой нечистью земля полнится, да только крест Господень от любого супостата спасет. Крест и молитва главное оружие против врагов человеческих, - он покрестил уже меня и снова принялся за дрова.
Отчего то слова его посеяли тревогу в моей душе. Священник производил впечатление человека крайне начитанного и даже в определенном смысле рационально. хоть по роду службы и обязанного верить в потусторонние субстанции. А потому я ожидал, что он осмеет меня, да скажет полно те вам деревенскими россказнями интересоваться, однако же та серьезность, с которою он воспринял мой вопрос весьма меня насторожила.
День я провел в мелких и суетных делах - вытряс как мог затхлые одеяла, проветрил комнату, перебрал нехитрый скарб из сундука и комода. Кроме истасканных платьев да отрезов тканей, ничего сколько-нибудь примечательного я не обнаружил. Да и что надеялся я найти у столь скаредной дамы, как Глафира Серафимовна Агатова? Хотя бывали же случаи, когда наследники скупой старушки, таскавшей при жизни один заскорузлый наряд и в пир, и в мир, от которой не дождешься и лишнего яйца на Пасху, внезапно отыскивали запрятанный в укромном месте ларец с золотыми перстнями и жемчужными гарнитурами Бог знает для какой цели, припасенными усопшей. Однако тетушка моя, очевидно, не питала особой страсти к украшениям. Для личностей, подобных Агатовой скупость и была самым лучшим украшением. Сэкономив полкопейки на мыльном куске или обманув кого на рубль, они испытывают радость сродни той, что переполняет вертящуюся перед зеркалом модницу в изысканном новом туалете.
Вечером снова вынырнула из спаленки таившаяся там целый день Аксинья. Я не преминул сообщить ей что утром к нам пожалует диакон соборовать тетушку. На восковом лице экономки сперва отразился сильный испуг, который я списал на неохоту нарушать. длящееся Бог знает сколько затворничество. Вслух же Аксинья лишь глухо угукнула и снова скрылась в своей каморке.
Ночь стояла ясная, впервые за неделю. Я вышел в сад и уселся на рассохшуюся скамью под раскидистой яблоней. На бархатно-синем небе, клочками видневшемся между веток, мигали бисеринками звезды. Пахло неуклонно надвигавшейся осенью - сырой землей, прелыми фруктами и пожухлой травой. Жидкие облака скрывали иногда бледно-желтый диск растущей луны, однако, когда свет ее падал на дом, то вся усадьба казалась картонной декорацией на театральной сцене. Отчего то я находил это забавным.
Внезапно, в темноте сада, куда не проникало из-за густых ветвей лунное сияние, я разглядел какое-то странное суетливое движение. Сперва я принял его за игру света, однако внимательно присмотревшись различил блуждающий между деревьев белый чепец. Неужто Аксинья разгуливает по саду в столь поздний час? Я поднялся и направился прямо в ту сторону, где и мелькал в ветвях этот женский головной убор.
- Аксинья?! Вам не спится? - я старался придать голосу непринужденный тон.
Но чепец очевидно не был настроен на дружеское общение и по мере моего приближения к нему стал поспешно удаляться. Скорость, с которой он это делал, меня признаться поразила. Не могла пожилая женщина так стремительно нестись прочь. Чепец исчез так же внезапно, как и появился. Что, черт возьми все это значит? Играет ли со мной моей воображение или в усадьбе завелся таинственный призрак? На мгновение я даже всерьез допустил мысль, что тетка моя и впрямь обратилась Бог знает во что и шастает яко тать в ночи, но мысль эта была настолько чудовищна и абсурдна, что я немедля ее отмел.
Ночью мне отчего не спалось. Несмотря на все мои усилия по облагораживанию и проветриванию комнаты, сон решительно не хотел меня посещать. Я беспокойно ворочался, размышляя о том, что все-таки означают эти странные видения и поймал себя на мысли что ожидаю как снова увижу сегодня странное лицо в окне. Часы пробили три, но лица все еще не было. Утешившись мыслью, что все это следствие расстроенных нервов, я все ж таки задремал. И снова, как и все предыдущие ночи в усадьбе внезапно проснулся, однако в этот раз виной моему пробуждению было вовсе не странное чувство присутствия постороннего, а ледяные пальцы, сжимавшие мое горло. В ужасе я открыл глаза. Прямо передо мною было искаженная страшной гримасой физиономия моей тетки. В физии этой не было ни кровинки - бледно-синюшная кожа, изрытая морщинами, напоминала жуткую маску из папье-маше. Рот ее, искривленный в зловещей ухмылке обнажал ряд желтых зубов с двумя торчащими сверху массивными клыками. Не было никаких сомнений, что кошмарное существо, вцепившееся мне в шею есть нечто иное как вурдалак.
Преодолев отвращение и ужас, я смог отцепить старушечьи руки от своей шеи и с силой оттолкнул проклятую тварь от кровати. Существо злобно оскалилось, однако снова напасть не решилось. Конечности ее противоестественно изогнулись и вот так на вывернутых руках и ногах, вопреки всем законам физики то, что некогда было моей теткой заползло на стену и, перемещаясь с невероятной скоростью добралось до окна и выпрыгнуло прочь.
Я сидел на кровати в холодном поту и тело мое била мелкая дрожь. Все мои прежние представления о жизни и смерти, о загробном мире и человеческой душе рухнули в одночасье. Как возможно такое, чтобы в нашем подлунном мире разгуливали по земле подобные существа? А сколько еще их таиться в темных лесах и мрачных болотах. Оборотни, русалки, лешие, кикиморы - неужели все это не выдумки малограмотных крестьян? Но как же тогда жить?
Спать я уже не мог и даже лежать в кровати было невыносимо. Я зажег все свечи что нашел накануне в кладовой и стал, не зная зачем ходить кругами по комнате. Что же делать? Единственной и самой естественной мыслью, пришедшей мне в голову, была необходимость обратиться к священнику. Я вспомнил как противилась Аксинья предложению позвать дьякона, каким страхом наполнились ее глаза, когда я сообщил о его завтрашнем визите. Ах, как все-таки правильно, что я наведался нынче в церковь. Надо бы молиться, надо бы непременно вспомнить все молитвы, которые разучивали мы с Олей в детстве. Скверно, что нет ни лампадки, ни ладана, да и иконы пропали. Впрочем, учитывая события сегодняшней ночи в этой пропаже не было ничего удивительного. Я чернилами начертал распятья в каждом углу и став на колени перед комодом с горящими свечами стал истово молиться пока в окне бледно-сизым светом не забрезжил рассвет.
Утром я, вооружившись, найденным в шкафу серебряным канделябром обошел теткину комнату и спальню Аксиньи. Ни той ни другой я не обнаружил. Одному дьяволу известно, где притаились страшные упырицы и что затеяли на ночь грядущую. Мне удалось подремать несколько часов пока не пришел дьякон Андрей. Сбиваясь, в неистовом волнении я описал ему все события этой безумной ночи, боясь быть принятым за сумасшедшего. Однако ни единая черта в лице благообразного священника не говорила о том, что он хоть сколько-нибудь сомневается в моих словах. Дьякон слушал меня задумчиво и теребил иногда конец своей недлинной рыже-русой бороды.
- Страшное это дело. - Хмуро сказал он, когда я закончил. - Не первый раз встречаю я упыриное отродье на этом свете. А потому знаю, как его изничтожить. Однако действовать стоит сообща. Мне нужна ваша помощь.
Ни секунды ни колеблясь я согласился делать все, что необходимо для избавления от вурдалаков. Однако меня ужасно заинтриговал тот факт, что дьякон встречал упырей и раньше и я попросил его поведать мне все, что ему известно об этих жутких существах. И вот что он сообщил.
...
Лет пятнадцать назад, еще будучи служкой у дьяка села Н-е В-й губернии, из которой и происходил сам Андрей он столкнулся с неизъяснимым случаем. Десятилетний первенец одной вдовой крестьянки, будучи ее единственным чадом, скончался от неизвестной продолжительной болезни. Крестьянка та, хоть и была всю жизнь набожной, однако как сын ее слег, то по слухам начала захаживать к одной колдунье в соседнюю деревню. Просила у той снадобий для выздоровления болящего. Однако ни отвары, ни заговоры не помогли уберечь отрока от гибели. Мальчика схоронили, как и положено, а мать его ходила черная от горя и слова с той поры не обронила. А в скором времени начали соседи подмечать странное. Видели будто бы покойного сына то в окне крестьянкиного дома, то в лесочке недалеко от кладбища, а то и вовсе бежал он по деревне перед самым рассветом как угорелый. Да и сама женщина изменилась. Печать бесконечного горя сошла с ее чела, стала она улыбаться да радоваться поди знай чему.
Вместе с тем в деревне обнаруживались пропажи - сперва исчезала скотина, а после мельниковы дочки погодки игрались на сеновале, а в избу так и не пришли. Крестьяне обыскали в селе каждый закуток, и нашли в колодце два обескровленных тела. На шеях у обеих бедняжек при осмотре обнаружились явственные следы укусов. Поразмыслили жители над всеми этими жуткими делами и поняли, что почивший несколько месяцев назад паренек немыслимым образом стал вурдалаком. Решили они что раз мать его зналась с ведьмой, то та, богомерзкими заклятьями и омерзительными ритуалами по просьбе скорбящей крестьянки вызволила усопшего из могилы в виде упыря. Собрались у крестьянкиной избы - кто с вилами, кто с дубиной. Стучат к ней, требуют выдать постылое существо на расправу. Не дождавшись ответа, выломали люди ворота и обнаружили что мать вурдалака вздернулась прямо на растущей во дворе березе, а сынка ее так и не нашли.
Семь ночей посменно караулили упыря мужики, однако покойник так и не объявился. Тогда решено было ловить вурдалака на живца и с этой целью крестьяне отправили в лес с грибной котомкой семилетнего мальчонку, а сами притаились за мшистыми камнями. К вечеру существо наконец выползло из своего укрытия и пытаясь напасть на беззащитную жертву было насквозь проткнуто вилами одним из мужиков. Прикопали упыря там же в лесу под сосной и решили обходить это место за версту. Да вот только той же ночью проклятый выбрался из новой могилы и снова шастал по деревне наводя первобытный ужас на всех жителей. Тут то на помощь и позвали дьякона. Священник сразу смекнул что обычными средствами вроде ножа или кинжала вурдалака не убить. По поверьям известно про осиновый кол или серебряные пули, однако по расчётам дьякона от кола столько же пользы сколько и от вил, а пуль серебряных в деревне не сыщешь, да и не известно подействуют ли они.
Вурдалак непременно - существо от дьявола, - рассудил священник, - а стало быть бороться с ним надо, как и с прочей нечистью - святой водой, молитвой и распятием. А потому, решено было, что как только упырь вновь объявится в деревне, необходимо будет его изловить, окропить освященной водою и со словом Божьим вонзить в его грудь распятие, после чего непременно сжечь, а пепел развеять над болотом. На том и условились.
На третью ночь после описанных событий вурдалака нашли присосавшимся к коровьей шее. Неистовый рев скотины и привел мужиков с дьяконом к богомерзкому существу. Упыря связали и потащили к местной церкви. Так наш отец Андрей, будучи тогда еще отроком, впервые близко увидел вурдалака. Синяя, почти пепельная кожа, под которой страшно чернели и вздувались вены, впалые щеки, жуткий искривленный в омерзительной ухмылке рот и отчего-то совершенно желтые белки глаз — все это надолго запечатлелось в памяти будущего дьяка. А дьяк, действующий между тем кропил упыря водою, и читал над ним псалмы. Существо страшно корчилось, а в местах куда попадали капли, кожа его тлела как пергамент от искр. Когда же крепкая рука священника вогнала в запавшую грудь вурдалака большое серебряное распятие, тот издал невероятный по своей омерзительности крик, и тело его, источая смрад рассыпалось в пепел само так, что в его сжигании отпала всякая необходимость. Сизую пыль, что осталась от упыриного трупа развеяли над болотами, а дом, в котором обитало проклятое семейство, наглухо заколотили досками, и всякий, старался обходить его за версту, а уж если и приходилось идти мимо, то осенял себя крестным знамением.
...
Признаюсь, рассказ отца Андрея меня успокоил и ободрил. Мы решили грядущую ночь провести в ожидании тетки с Аксиньей, что б как можно быстрее покончить с царящим в усадьбе кошмаром.
К сумеркам все уже было готово - дьякон разложил на комоде все необходимые предметы: веревку, большое, почерневшее от времени распятие, чашу со святой водой, помазок и молитвослов. Пара мужиков из деревни - Архип и Федор были приглашены нами на всякий случай, хоть по утверждению отца Андрея, вурдалаки и не обладают не дюжей физической силой. Однако упырих было две, а потому лишние руки явно не помешают.
В доме было совершенно темно и лишь одну изрядно оплавленную свечу мы оставили гореть на тумбочке, но вскоре потушили и ее, решив не отпугивать светом тех, кого мы сегодня ждали. Все находились в крайнем ожидательном напряжении. Отец Андрей сидел на кровати, обхватив руками голову, я погрузился в старое пыльное кресло, предусмотрительно застеленное простыней. Архип расположился на пуфике возле самой двери, а Федор постелил себе тряпицу у окна.
Ближе к полуночи, я, сквозь охватывающую меня дрему смог увидеть промелькнувший в окне до боли уже знакомый белый чепец. Разбудив моих посапывающих товарищей по охоте, я перебрался ближе к окну и стал внимательно наблюдать за происходящим снаружи. Ветер трепал ветки деревьев и они, пропуская тусклый лунный свет плели причудливые, а иногда даже страшные узоры на покрытой сухими листьями земле. Ни тетки, ни Аксиньи не было видно.
До рассвета мы прождали наших кошмарных гостий, однако упырихи так и не объявились. Разбитые с туманной головой поплелись мы спать. Архип и Федор остались так же в усадьбе. Я был весьма удручен, и мои опасения, что охота эта растянется на несколько дней, вскоре подтвердились.
Последующие две суток прошли спокойно. Ни Глафира Серафимовна, а точнее то, кем она стала, не ее экономка не казали носу в усадьбу. Меня начинало охватывать отчаяние, а от нервного напряжения тряслись руки и крутило живот. Как хотелось мне скорее вогнать распятие в утлую грудь богомерзких старух и прекратить весь этот ужас.
Спустя неделю бесплотных ожиданий мы с дьяконом отпустили мужиков в деревню, а сами стали размышлять как быть дальше. Отец Андрей предположил, что вурадалки должно быть скрылись в соседнем селе, или притаились в лесу. Возможно, ближе к зиме старухи и объявятся в Залесском, однако совершенно не обязательно что именно так и будет, а потому мне необходимо объявить тетушку покойницей и вступить в наследственные права. Однако ж в этом и состояла трудность - как распорядиться мне имением - продать ничего не сведущим людям и обречь их на возможную погибель или жить здесь самому в вечном ожидании упырих. Вопрос этот был невероятно сложен, однако со временем разрешился и он. Усадьбу купил под снос некий предприимчивый господин, что решил дельно использовать плодородную землю и разбить здесь яблоневые сады. Получив свое и подписав все необходимые бумаги, я уехал в город, а отец Андрей пообещал писать мне как обстоят дела в деревне - не случилось ли ничего ужасного, не вернулись ли старухи. Из его писем я узнал, что лишь раз на кануне Крещения видели бабы будто бы мою тетку, бегущую в лес, однако стоит ли верить подобным рассказам?
...
Прошло уже не мало времени, и воспоминания о тех чудовищных событиях выцвели словно старые фотокарточки, и иногда мне кажется, будто и не было никаких вампирш, никаких кошмарных ночей, проведенных в ожидании ужаса. Будто бы я выдумал это все или перепутал сон с явью. Однако есть нечто, что я вынужден был скрыть от дьякона и до сих пор держу в тайне от своих близких. В ту треклятую ночь, когда тетка Агатова пыталась вонзить свои желтые клыки в мое горло, ее когтистая скрюченная рука оцарапала мне лицо. Порез был совсем небольшим, как от бритвы и располагался на изгибе подбородка. Сперва я не обратил на него ни малейшего внимания, но вскоре начал замечать, что царапина эта как-то странно саднит, а сам я в это время испытываю страшный нечеловеческий голод.
Я списывал этот голод на нервное потрясение и скудный рацион, но вскоре осознал ошеломляющую в своей ужасности вещь - мне страстно хотелось напиться крови. В одну из ночей еще в Залесском, обезумев от этого мучительного чувства, когда утроба моя требовала жуткого насыщения я поймал и выпотрошил зазевавшего в кустах зайца. Мысль о том, чтобы рассказать все отцу Андрею я отмел почти мгновенно - возможно, потому что боялся услышать страшную правду. Кем я теперь являюсь? Я не умирал как тот крестьянский парень или тетушка, однако что-то во мне переродилось. Я все еще могу потреблять обычную человеческую пищу и вести вполне благопристойную жизнь, однако раз в две или три недели кровавая жажда обуревает меня настолько, что я вынужден идти на охоту. Обычно моими жертвами становятся мелкие животные вроде кошек и небольших собак. Однако в такие моменты я преисполняюсь настолько глубокого отвращения к себе, что пару раз был близок к тому, что окончить свое столь унизительное существование. Порывался я было написать покаянное письмо дьякону, однако что-то меня останавливало. Возможно было бы и смириться со столь скверной участью, да вот только жажда моя увеличивается с каждым приступом очередного упыризма. Я знаю, я чувствую ... Настанет момент, когда мне будет недостаточно животного. Рано или поздно мне придется вкусить человеческой крови. Я оттягиваю его как могу. И если вы спросите меня - когда настанет тот жуткий миг, что болезнь моя призовет меня прокусить чью-то шею, что сделаю я тогда - пойду на поводу у желания или рассеку серебряным распятьем грудь, то я отвечу вам: не знаю.
#мистика #страшныерассказы #ужасы #российскаяимперия #хоррор