Итак, ещё один концерт. Их уже было несколько за плечами, так что я привычно залез в машину, на место, обычно отведённое для водителя, и приготовился к работе штурманом. Микулка грузил в багажник костюм и сумку со всякими гитарными мелочами, необходимыми в поездке. Гитару японского мастера Masaru Kohno в элегантном, легчайшем, но очень прочном футляре - в салон, на заднее сидение. Я, обычно, тоже брал с собой костюм, чтобы появляться на сцене при полном параде, но в этот раз почему-то не взял. Не хотелось возиться с лишней поклажей, плюс, мне не выступать. Можно разок выйти покланяться в джинсах и в свитере. Ведь я же композитор, притом молодой. Вполне могу изобразить из себя эдакого художника, не думающего о шмотках. Правда, я о них действительно почти и не думал. По большому счёту мне было всё равно, как я одет, но каким-то общепринятым нормам и традициям я, конечно, старался следовать. Такая картина наблюдается и до сих пор. По части отношения к одежде я не изменился совсем…
В Млади Болеслав мы прибыли примерно часа за полтора до концерта. Покружили минут десять, разыскивая нужный адрес, и, наконец, остановились. Мимо прошла группа пьяных солдат в советской военной форме. Надо же, наши! – подумал я и, почему-то, расстроился, - значит здесь есть наши солдаты… Чехи, наверное, их считают оккупантами…
Вечно политика всё портит, только мешается…
Мы вышли из машины и, подойдя к подъезду, позвонили снизу в звонок против фамилии Горачек. Нас впустили. Иржи Горачек, гитарист, педагог и приятель Микулки, видимо, ещё с консерватории, радовался нашему приезду, как ребёнок. Он провёл нас на кухню, которая была размером с половину моей квартиры в Москве. Громко выкрикивал какие-то шутки и ещё громче сам же над ними хохотал. Всячески изображал радушного хозяина и пытался напоить нас пивом, но Микулка до выступления не пил ничего, кроме воды, а я из солидарности отказался. Даже от кофе, так как знал, что это будет кофе по-чешски…
Горачек был огромного роста, здоровый, длинноногий и какой-то страшно неуклюжий. Когда он вскакивал со стула, я начинал волноваться, что он либо опрокинет стол, либо собьёт люстру с потолка, либо споткнётся и сам грохнется на пол, что будет, между прочим, разрушительнее всего. Он ходил дома почему-то в ботинках, которые были совершенно невообразимого размера и напоминали надетые на ноги портфели. Вообще, нас обычно не просили переобуваться при входе, что было для меня очень необычно. В Москве всякий визит начинался со смены ботинок на тапочки. Некоторые так и ходили в гости: со своими тапочками.
Горачек шумел и смеялся, пока вдруг мы не услышали, как кто-то отпирает ключом входную дверь. Великан резко притих и метнулся в прихожую. Ага, жена пришла…
Это, действительно, была его жена. Зденка Горачкова. Она вошла на кухню, немного ещё запыхавшаяся, поздоровалась и представилась. Худенькая такая блондинка. Рядом с мужем она казалась совсем миниатюрной, хотя была на самом деле нормального роста, чуть ниже меня. Она протянула мне руку. Я пожал её и вздрогнул, меня будто током пробило. Ну вот, этого ещё не хватало. Надо как-то взять себя в руки. Успокоиться. Кошкин, - приказал я себе, - ну-ка хватит! Перестань на неё таращиться… и не надо всё время улыбаться, как идиот! М-да, ситуация… ну, ничего, ничего… скоро уже концерт, а там… обратно в Прагу… давай, держись… и веди себя прилично…
Микулка был уже с гитарой в руках и потихоньку разыгрывался. Зденка предложила мне кофе, и я, глупо улыбаясь, согласился. Конечно, мне дали эту чешскую бурду, но так лучше. Так я хоть чем-то занят… и можно смотреть в чашку…
Пора. Все засобирались. Горачек сказал Микулке, что они со Зденкой поедут впереди, а мы можем ехать за ними. Все расселись по машинам… Ну, вперёд! Я опять за штурмана. Задача, не терять из вида машину Горачека, страховать Микулку. Зал был недалеко, мы доехали быстро и без сложностей. Моей помощи не потребовалось, столпотворения на улицах не было…
Публика уже заполнила места, свободных почти не было. Микулка был уже популярен, да и классическая гитара переживала в Чехословакии бурный расцвет. Я сел на откидное сидение с левой стороны, прямо напротив входной двери в зал, занавешенной толстыми тёмно-вишнёвыми шторами, собранными складками вверху. Хорошее место. Только надо не забыть придержать сидение, когда буду вставать. А то оно тут такое тугое…
«Падение Птиц» было последним в первом отделении, программа была почти та же, что и в Лондоне на мировой премьере музыки Кошкина. Я появлялся после Чаконы Баха. Согласитесь, весьма ответственно… После Баха легко провалиться, но нет, не провалимся, уже проверено концертной практикой, можно сказать, самой жизнью…
Перед самым «Падением Птиц» дверь в зал тихонько приоткрылась. Я повернулся и увидел, что в дверях стоят два наших солдата. Ну вот, опять они. Я вновь уставился на сцену. Что пришли? Гитарой что ли интересуются? Да уж получше автомата будет!
Микулка как раз доиграл. Аплодисменты. Краем уха слышу диалог солдат, что-то вроде:
- Пойдём отсюда, - язык заплетается, пьяный. Господи, стыд то какой!
- Погоди, погоди, - язык не заплетается. Этот вроде ничего. Нормальный.
- Да пошли, фигня же…
- Да подожди ты, мне интересно. Я сам немного играю…
Тем временем аплодисменты стихли. Микулка начал «Падение». Я зажмурился. Волнение композитора много хуже волнения исполнителя. Разница в том, что, когда играешь, всё в твоих руках, а когда слушаешь, в твоих руках уже ничего нет. От тебя ничего не зависит, и ты можешь лишь уповать на мастерство исполнителя, на судьбу, да на молитву…
Но волноваться было на самом деле не о чем. Микулка в тот вечер переживал истинное вдохновение. Его гитара звучала почти как оркестр, заполняла зал полностью, оглушала в кульминациях, а темп в Токкате был подобен вихрю. Здорово. Даже солдаты в дверях примолкли, слушали… То-то, ребята, небось и не догадываетесь, что я тоже русский!
Зал взорвался бурной овацией. Я подскочил, забыв придержать сидение, и оно громко хлопнуло, но этот хлопок потонул в шуме аплодисментов…
Проходим к сцене, взбегаем по ступенькам (осторожно, не споткнись). Спасибо, Володя, это было потрясающе. Поворачиваюсь к публике, кланяюсь. Замечаю, как солдаты выходят из зала (пусть идут, главную музыку они уже послушали). Кланяюсь ещё раз. Поворачиваюсь к Микулке и вдруг вижу, что он протягивает мне гитару…
Он что, с ума сошел?!
Микулка протянул мне гитару, своего Kohno, не раздумывая и не сомневаясь... Что это? Он хочет чтобы я сыграл? Но это невозможно! Я, конечно, занимался, но так, урывками. Это и занятиями назвать нельзя. Поигрывал в свободное время, которого, кстати, почти не было. Да и что я могу сыграть? Прямо вот так вот вдруг, на вскидку?
Владимир кивнул мне, мол, играй.
- Я? - я ткнул себя пальцем в грудь. Микулка закивал ещё активнее, подтверждая мою догадку. Ну, знаете ли...
Пришлось взять гитару. Качая головой, я поклонился. Аплодисменты усилились. Представляю себе, из зала всё выглядело, наверняка, очень весело. Тем более, что не было никакой наигранности. Это была полная и абсолютная импровизация, скорее всего, заранее придуманная Микулкой. Ну, выдумщик... ну, фантазёр... Дать бы ему хорошего пинка за такие выдумки! Хоть бы уж предупредил. Я бы костюм с собой взял, а то, первый раз без костюма - и на сцену...
Я уселся на стул и поставил ногу на скамейку. Боже, какая же у Микулки неудобная скамейка! Узкая, деревянная, неустойчивая, маленькая какая-то... Конечно, такая скамейка влезала в футляр, что было очень практично. Но играть то с ней неудобно. Когда я потом сказал об этом Владимиру, он дал мне неожиданный ответ, впрочем, точно в его стиле: "Хорошо, когда есть немного опасности!"
Что ж... Пожалуй, можно слушателей и удивить. Я решил сыграть одну часть из сюиты "Игрушки принца", сюиты, которую тщетно пытался завершить уже в течение почти пяти лет. Это была необычная идея, совместить музыку с неожиданными звуковыми эффектами, которых на гитаре я отыскал множество. Такого, пожалуй, ещё не было. Были авангардные композиции, где эффекты использовались ради эффектов, ради самих себя. Мне это не то, чтобы не нравилось, но было, безусловно, не моё. Я пытался формировать свой стиль, опираясь на отечественные музыкальные традиции, как бы выспренно это не звучало. Поверьте, ощущение традиции вовсе не было для меня надуманным или фальшивым, не было результатом какого-то давления извне или уступкой конъюнктуре... Отнюдь. Оно было естественным и гармоничным, без него я бы наверное вообще не смог писать. Поэтому в своей музыке я никогда не отказывался ни от тональности, ни от мелодии, ни от привычных приёмов письма, на которые авангард смотрел презрительно, как на устаревшие... Вот почему современный оплот авангардизма - Германия, всегда встречал меня в некотором конфликте: публике нравилось, а критики пытались боднуть, правда, не сильно...
Итак, я сыграл "Куклу с закрывающимися глазами". Тот вариант, который я исполнял в 1978 году, сильно отличался от известного ныне, записанного на диски и изданного в СССР, Японии и Франции. Но были там те основные характерные черты и колоритные звучания, которые вошли впоследствии в последнюю и окончательную редакцию сюиты, завершённую год спустя. Сыграл я нормально. Честно говоря, спас эффект неожиданности, всё произошло настолько вдруг, что даже волнение подступило с опозданием, где-то в районе завершающего аккорда...
В перерыве я попытался выразить Микулке своё "фи!" по поводу его выкрутасов, но не сумел. Всё время разбирал смех, и вообще пришлось признать, что всё прошло отлично, и что Микулка - молодец! Надо же было такое придумать!
Второе отделение имело не меньший успех, чем первое, и, счастливые, мы вернулись к Горачекам, так сказать, отпраздновать событие перед отъездом обратно в Прагу. Пока шёл концерт, я как-то забыл про Зденку, но сейчас всё всколыхнулось с новой силой. Я старался не показывать виду, не хотелось, чтобы Микулка что-то заметил. Засмеёт потом! А вот заметит или нет великан Горачек, почему-то меня не волновало вовсе... У-у, наглец молодой!
Владимир от выпивки отказался, ему ещё рулить больше часа, а я приложился немного. Горачек же пил вовсю и очень быстро опьянел. Мы посидели недолго и вскоре раскланялись. Пора было ехать назад.
- Ничего, - сказал Микулка, - быстро доедем. Ночью машин на дороге нет...
Машин действительно не было, но была какая-то сизая пелена, неплотная. Что это? Дым? Туман? Наш красный "жучок" заурчал мотором и побежал по пустынным улицам. По мере приближения к границе города пелена густела, белела на глазах. Туман. Микулка включил противотуманные жёлтые фары. Это помогло. Но пелена сгущалась. На шоссе пришлось сбрасывать скорость, ещё и ещё... 40 километров в час, 30... Машина ехала уже как будто в молоке. Фары перестали справляться с туманом. Он окутывал всё сплошной непробиваемой белой стеной. Мы медленно двигались вдоль разделительного пунктира, но он вдруг исчез, и мы съехали в кювет. Кювет неглубокий, но всё равно неприятно. Слава Богу, скорости почти не было.
- Всё, возвращаемся, - отрезал Микулка. - Это просто Лондон какой-то. Так ехать невозможно...
Мы выбрались из кювета и повернули назад. В городе туман был прозрачным, менее плотным. Микулка прибавил ходу, уверенно повторяя уже запомнившийся маршрут.
- Зденка будет рада, - сказал Микулка весело, - Ты ей понравился.
Ну, надо же! Заметил! Всё прочитал! Ах, липкий глаз! Да и я, конечно, хорош! Вечно у меня всё на физиономии чёрным по белому... Ничего никогда скрыть не могу!
Мы подъехали к дому, выскочили из машины, подошли к парадной, позвонили. Горачики уже легли спать, так что мы их разбудили...
Дверь нам открыли не сразу. Пришлось подождать. Ах, как неприятно людей будить. Уже, видно, расслабились. Подумали, что сбагрили нас... да, всякий гость хорош тем, что рано или поздно уходит. И лучше раньше, чем позже. Великан то, наверняка, сразу заснул. Он уже при нас носом клевал. А Зденка?
Но вот, открыли. На лестнице тоже странная система: включаешь свет и он горит только минуту или полторы, обычно за это время доходишь до другого выключателя, который надо нажать, и свет не погаснет. Если задержался, то - опа! - и ты в темноте, но нужная кнопка горит оранжевым светлячком. Нажал её, и опять свет зажигается. Экономно, наверное, но неудобно, или, может быть, непривычно...
Дверь нам открыла Зденка. Халат поверх ночной рубашки. Эх, растормошили её, из постели вытащили. При мысли об этом сердце почему-то заныло... сладко так и тоскливо...
Микулка всем своим видом выражал вселенское чувство вины за ночное беспокойство. Но на самом деле, пытаться ехать в таком плотном тумане - совершенное безумие. Неизвестно, какую площадь он затянул своей молочной пеленой, может и до самой Праги. Мы ехали совсем медленно, но всё-таки свалились в кювет. Хорошо ещё, что он неглубокий. Но, помнится, дорога пролегала и по склонам холмов. Не горы, конечно, но съехать на машине с холма в полном тумане - то ещё удовольствие. Мы же не экстремалы и не каскадёры. Машину жалко, а наши головы и талантливые души - ещё пуще...
В общем, навели мы ночную суету. Зденка кинулась нас опять угощать, понимала, что Микулка теперь, освободившись от обязанности шофёра, захочет наверстать упущенное... В смысле пива и "Сливовицы". Так оно и было. Владимир крепко присел на кухне, не собираясь, видимо, её покидать, пока не доведёт себя до нужной кондиции.
Неожиданно появился заспанный Горачек в своих портфелях на босу ногу. Поприветствовал нас, выслушал извинения Микулки, сопровождаемые моими активными поддакиваниями, извинился, что не сможет составить нам компанию и удалился в опочивальню...
Зденка же суетилась в это время. Готовила нам постели в одной из комнат, доставала бельё, подушки, и при этом успевала что-то нам по пути сказать, присутствовала... Когда постели были готовы, присела на кухне. Мы что-то ещё болтали. Я, конечно, таращился на неё и улыбался всё время, как душевно больной... Впрочем, оно как-то само вылезало, что-то просто пело внутри. И ничего я не мог с собой поделать...
Потом мы отправились спать. Комната, большая, в сравнении с московской квартирой всё казалось каким-то таким просторным, огромным... Хорошо живут чехи. Мне страшно нравилось, что вокруг много воздуха. Я не любил заставленные, забитые мебелью помещения. У Насти Архиповой, второй жены моего брата, квартира была огромная, куча больших комнат, но понапихано всё было так, что иногда приходилось просто боком пробираться... Это было неудобно, душно, казалось каким-то бездарным. Что ценнее - вещи или жизнь? Я жизнь всё-таки поставил бы вперёд. И тогда организация жизненного пространства выходила на первый план. Человека должен окружать простор, воздух. Чтобы можно было свободно ходить, двигаться, даже пробежаться. Большие комнаты, высокие потолки, чем выше, тем лучше, широкие двери, огромные окна - вот что мне импонировало, вот где я бы почувствовал себя хорошо и комфортно. Но, увы, именно в таких условиях я оказывался только по случаю, в поездках, в гостях, временно. А моя жизнь протекала и протекает в полном соответствии обычным московским стандартам. Хотя, конечно, жаловаться грех. Есть где жить - это уже большая победа. У многих, особенно сейчас, в демократический период нашей истории, и этого нет, а многие лишились того, что имели. Жизнь - штука опасная.
Уснуть мы долго не могли. Всё болтали с Микулкой. Что только не обсуждали. Всё, от политики и противостояния двух систем до музыки и... догадайтесь! Что бы ещё могло нас очень занимать тогда? Ну, конечно же, женщины. О, этому посвящались отдельные долгие и бурные обсуждения... Впрочем, некоторая неточность. Кажется, я сказал тогда. Но точнее сказать, что и сейчас... Хотя сейчас это уже так бурно не обсуждается, или, чтобы уж быть совсем точным, вообще не подлежит обсуждению. С годами мы меняемся, многие вещи оказываются под собственным грифом секретно, и снять эту тяжёлую сургучную печать невозможно, так как ты сам её туда прилепил, закрыл, запечатал доступ, не только для всех, но и для себя. Для себя в первую очередь, чтобы даже малейшего искушения не было заглянуть, отогнуть уголок страницы и хотя бы напомнить себе, что там, о чём. Нет, запрещено, нельзя. И правильно.
Утром нас разбудили рано. Надо было быстро собираться, чтобы не задерживать хозяев. Что ж, утренний туалет можно отложить до Праги. Это сэкономит время...
Мы выехали на трассу. От ночного тумана не осталось и следа. Правда, соскочивший с дороги и перевернувшийся грузовик, лежащий у обочины колёсами вверх, как огромный мёртвый майский жук, лишний раз убедил нас в том, что мы поступили правильно, оставшись на ночь в Млади Болеславе.
- Ты ей напиши, - сказал Микулка, - я дам тебе адрес Горачека.
Писать... Зденке... да нет, не надо... ни к чему, наверное...
- Кстати, - продолжил мой друг, - что это было? То, что ты играл на концерте? Что за пьеса? Ты мне её ещё не показывал. Давай, рассказывай, и поподробнее...
Я начал рассказывать. Максимально подробно. О том, что идея сюиты появилась пять лет назад, что подсказал мне её мой брат, увлечённый творчеством итальянского художника-сюрреалиста Джорджо де Кирико, что первый вариант музыки был готов в 1974 году. Двенадцать частей, многовато. Было ещё такое подростковое желание сказать как можно больше и как можно многословнее. Но первый вариант быстро стал казаться мне неудачным, я начал его редактировать, выкидывать целые части. В общем, к тому моменту их оставалось уже восемь, музыку переписывал столько раз, что, в конце концов, бросил...
Невозможно быть автором всего лишь одного сочинения. После того, как бросил сюиту, написал несколько других пьес, "Падение Птиц", в частности. Но время от времени всё равно возвращался к сюите, что-то правил, вырезал, дописывал...
Сейчас, как раз, подделал третью часть, которую и сыграл на концерте, так как знал её лучше всего. Ну, и так далее...
- Так как называется сюита?
- Игрушки Принца.
- А что за сюжет?
- Сюжет простой. Принц капризничает, швыряет свои игрушки в камин. Они оживают, выскакивают из огня, пугают Принца, превращают его в игрушку и играют с ним так же жестоко, как он с ними... Что-то в этом роде...
- Так, а кончается чем?
- Ну, всё исчезает, и только одна игрушка на полу - бывший Принц.
- Да, прямо сюрреалистическая драма из жизни кукол... Сыграешь мне, когда приедем?
Вот так Микулка и вытащил из меня "Игрушки Принца". Это было более, чем кстати, так как я уже отчаялся закончить сюиту вообще. Думал, не смогу. Думал, не по зубам идея. Но Микулка меня окрылил. Неужели он и это хочет играть? Хочу, хочу, никогда такого не играл, - твердил он. Разве? Играл он авангард. "Вечная спираль" Брауэра, например. Кстати, дурацкое название. Понятно, что имеется ввиду диалектическая спираль, но почему-то вертятся всё время в голове какие-то медицинские ассоциации с гинекологией и контрацептивами. У меня, по крайней мере. Такой уж я испорченный. Сам, между прочим, всегда старался избегать подобных ассоциаций в названиях своих пьес. Не знаю, уж, получалось ли...
По приезде в Прагу я Микулке сыграл, что помнил. Он вцепился в эту идею, как бульдог, мёртвой хваткой. Почуял успех. Захотел, чтобы прямо здесь, в Праге, я отредактировал хотя бы две-три части. Я согласился. На следующий концерт Микулка меня не взял. Запер в квартире. Шутил, что Моцарта запирали, чтобы он в срок писал новые сочинения. Ну, я, конечно, не Моцарт. Но три части сделал, может быть и благодаря домашнему аресту. "Принц капризничает", "Игра в солдатики" и "Карета". Последняя, правда, получилась не очень. Пришлось к ней потом в Москве опять возвращаться. Но у Микулки можно услышать на ранних живых записях с концертов тот вариант "Кареты", который сейчас уже не существует.
Как я уже говорил, идея сюиты очень увлекла Микулку. Он её сразу начал рекламировать. Нам предстояло участие в молодёжной телевизионной программе, так Владимир настоял, чтобы я сыграл там что-нибудь из "Игрушек". Он сам должен был там играть одну пьесу, таков был план режиссёра, но Микулка от этого плана отказался, так сказать, в мою пользу. Долго с режиссёром препирался, но добился того, чтобы вместо него играл я. Я сыграл как раз "Карету". Вроде неплохо, хотя волновался очень. Необычно было, прямой эфир. В СССР тогда подобного не допускали. Все мои выступления по телевидению, которых, правда, было с Гулькин нос, шли в записи. После эфира, один из телевизионщиков сказал, что я выглядел хорошо, а вот Микулка был похож на молодящегося старичка, который бегает за юными девочками. Как же это Владимира расстроило! Он просто подавленным уходил из студии...
Вернувшись домой, я изо всех сил старался закончить работу над новой-старой сюитой как можно быстрее. Почти всё получилось довольно гладко. Правда, я ещё ужал количество частей, до шести. И пять уже были готовы и отосланы заказчику. "Принц капризничает" (по-чешски - принц труцуэ), "Заводная обезьяна" (опице на кличек), "Кукла с закрывающимися глазами" (мркацы паненка, по-чешски получается много короче, правда?), "Игра в солдатики" (хра на воячки), "Карета" (а здесь, наоборот, пришлось чуть удлинить - принцув кочар). Но вот финал никак не хотел получаться. Уж я к нему и так, и сяк подступался - всё не то... Не то...
Такое объёмное произведение - почти полчаса музыки, надо было как-то особенно завершать. Должен был быть какой-то необычный, неординарный ход в конце, какая-то цветная жирная клякса, которая обращала бы на себя внимание, заставляла бы слушать сюиту, не отвлекаясь, до самого последнего звука...
Мучился я долго, почти целый месяц. При этом я стал совершенно невозможным. Со мной трудно было общаться, так как постоянно отвлекался, замолкал, терял нить разговора. Мыслями я был в сюите, прогоняя её в голове опять и опять, пытаясь найти оригинальное завершение...
И тут, представьте себе, вновь помог сон. Уже второй раз за время сотрудничества с Микулкой мне приснилось то, что должно было быть, и что, в состоянии бодрствования, я никак не мог найти. Ну, просто, как Менделееву. И без всяких шуток...
Действительно, завершить сюиту надо было как-то своеобразно. Но как? Я просто измучился в поисках решения. Буквально, потерял покой и сон. Несколько вариантов заключительной части написал, но всё не то… не то, не то, не то…
Мысли постоянно возвращались к проблеме финала, я стал рассеянным и задумчивым. Мог неожиданно остановиться во время беседы, замолчать, иногда прямо посередине произносимой фразы. В общем, стал производить впечатление странного малого, немного не в своём уме. Даже родители забеспокоились, так как я просиживал за своим столом в раздумьях иногда целыми ночами, ничего не делая и почти без движения. Но, таков творческий поиск. Поверьте, он меня самого измучил до последней степени, особенно своей бесплодностью…
И вот, в очередной раз избитый тяжкими думами, я отправился спать. Сил уже всё равно не было никаких. Тот случай, когда устаёт голова. Сам-то ты, вроде как в форме, физически не устал. Но голова уже не соображает настолько, что просто падает на пол, хоть руками придерживай…
Чудо свершилось где-то в районе трёх часов ночи. Необходимое решение, безуспешные поиски которого почти лишили меня рассудка, свалилось совершенно неожиданно – во сне. Оно было таким простым и ясным, так логично вытекало из всего имеющегося материала, что я понять не мог, как его можно было упускать так долго. Как же можно было не нащупать этот вариант, не попробовать его? Непонятно. Ведь, вот он! Во сне я перелистывал партитуру, написанную определённо моим весьма характерным почерком, и слушал музыку. Она звучала очень отчётливо и внятно, и так мне нравилась, что я смеялся. Ох, какое это было наслаждение!
Прервал его папа, который примчался выяснить, что случилось. Как выяснилось, смеялся я в полный голос, очень визгливо и пронзительно, разбудил его и порядком перепугал. Но, это было даже к лучшему. Хватит любоваться несуществующими нотами, пора преобразовать их в реальную партитуру! Тем более что в отличие от «Падения Птиц», в этот раз я почти всё запомнил и мог легко повторить.
Изюминка же решения была в том, чтобы сделать в финале как бы сюиту в сюите. Пройтись ещё раз по всем персонажам, напомнить их, используя музыкальные характеристики и закреплённые за каждым героем эффекты. Это внесло бы ещё большую кинематографичность, событийность в ткань всего произведения. Сон подсказал мне и форму, которая позволяла бы сделать это, не впадая в хаотичность построений, оставаясь в рамках испытанных и устойчивых классических конструкций. Эта форма – вариации. Уже романтики вовсю писали так называемые свободные вариации, которые позволяли соединять вариационный цикл с элементами сюитности. А это было то, что нужно!
Тема – Принц, первая вариация – заводная обезьяна (вальс), вторая – карета (галоп), третья – кукла (хабанера), четвёртая – солдатики (естественно, марш) и потом – кода, передающая всё волшебство заключительных превращений и исчезновений. Исчезновения следовало отображать за счёт постепенного вытеснения музыки звуковыми эффектами, и, в конце концов, оставить только все эти поскрипывания и пощёлкивания, и трели на перекрещенных струнах, которые звучали уже так необычно, что не ассоциировались с гитарой совсем. Так я и сделал. К одиннадцати часам утра объёмный финал, продолжительностью более десяти минут, был готов. Ну вот, всё. Ура!
Вскоре представился случай попробовать сюиту на публике. Мне предложили выступить в зале Библиотеки иностранной литературы. Господи, где только не арендовало общество гитаристов помещения для концертов! Я решил устроить там премьеру окончательного варианта «Игрушек Принца». И тут произошло неожиданное! Когда я уже заканчивал играть последнюю финальную трель на перекрещенных струнах, какой-то пожилой любитель гитары, один из тех, кто в штыки встречал мои выступления, подскочил и заорал на весь зал: «Хватит уже! Сколько можно издеваться над гитарой! Уберите этого фашиста со сцены!» Его, правда, тут же охолонили и усадили обратно, но момент окончания был утерян. Я уже завершил исполнение сюиты, но этого никто не понял, по причине демарша престарелого смутьяна. Если я сейчас уйду со сцены, подумал я, то все решат, что я обиделся. А этого допускать нельзя. Надо как-то ему ответить и поставить финальную точку! Все эти мысли пронеслись у меня в голове за мгновение ока. Решение пришло само собой, практически спонтанно. Помните детскую дворовую гитарную забаву под названием «Смерть клопа»? Когда ногтем проводишь по канители шестой струны, изображая скрип закрывающейся двери. В детстве мне это не раз демонстрировали старшие приятели…
Пристально глядя на обидчика, я упёрся ногтем в обмотку баска и оглушительно проскрипел по всей длине струны, от нижнего порожка до верхнего. После чего встал и поклонился. Эффект превзошёл все мои ожидания. Зал взорвался аплодисментами и ещё смехом. Все всё поняли, моя маленькая дуэль с несдержанным слушателем не осталась незамеченной…
Вернувшись домой, я задумался. А что? Дуэль дуэлью, но отчётливой точки в окончании сюиты не было. И вот, само Провидение мне её подарило… да так ещё всё ловко подстроило. Могу ли я пренебрегать этой подсказкой судьбы? Нет, конечно, ни в коем случае. Тем более что всяких странных и неожиданных подсказок было столько, что мистическое подыгрывание стало уже привычным…
Я вырвал последнюю страницу приготовленной для Микулки рукописи, и написал её заново, но уже с заключительным медленным скрипучим глиссандо по канители шестой струны и по всей её длине. Только я изменил нюанс. Если на концерте я исполнил глиссандо на фортиссимо, то в партитуре я поставил пианиссимо, плюс ещё мой любимый термин пердендози…
Микулка начал играть "Игрушки Принца" порционно: с тех частей, которые были отредактированы и готовы к публичному исполнению. Сначала были "Принц капризничает", "Игра в солдатики" и "Карета". Затем к ним добавилась "Заводная обезъяна". Чуть позже - "Кукла с закрывающимися глазами", новый вариант "Кареты", и,наконец, финал "Большой кукольный танец" (тема с вариациями).
Впервые полностью сюита была исполнена в октябре (по-моему, двадцать четвёртого) в Париже, в рамках фестиваля, сопровождавшего конкурс ORTF, тот самый конкурс, который в своё время принёс славу Микулке. Успех сюиты перепугал меня до полусмерти. Действительно, в гитарной жизни это было, как гром среди ясного неба. Только и говорили, что о моём сочинении.
Я стал получать кучу писем от гитаристов со всего мира с просьбами прислать ноты, чего я сделать без разрешения Микулки не мог, он - заказчик. Сам же исполнитель с гордостью отправлял на мой адрес пакеты с вырезками из газет, журналов и специализированных изданий, типа "Classical Guitar" или "Guitar Review". Шумиха была такая, что я, честное слово, перепугался. Я вдруг понял, что неожиданно вышел на такой уровень, удержаться на котором будет очень трудно, и соответствие которому теперь придётся принимать во внимание в работе над каждым следующим произведением...
Прощайте, мои музыкальные забавы, которые доставляли столько радости и скрашивали досуг. Теперь это стало работой, качество которой попадает исключительно под мою ответственность. Отныне я отвечаю перед всеми слушателями, критиками, гитаристами и издателями за каждую ноту своей музыки, моё высокое звание композитора теперь повсеместно признано, слушать и оценивать меня будут именно так: как композитора-профессионала. Поверьте, осознавать это было довольно страшно. До сих пор, начиная работу над новым сочинением, я испытываю то, что мы обычно называем противным словом мандраж. Волнение и страх, как на сцене в начале выступления.
С "Игрушками Принца" связано несколько историй, которые следовало бы рассказать. Однажды я исполнял сюиту в Доме Учёных (хорошая филармоническая точка в Москве. Выступал там много раз). Так как хорошего инструмента у меня ещё не было, я одолжил гитару у приятеля, ну, и, естественно, пригласил его на концерт. Он сидел в первом ряду, прямо передо мной. Дошло дело до сюиты, и я исполнил её вместе со всеми постукиваниями, поскрипываниями, барабанными дробями и прочими звуковыми эффектами, составляющими важную часть образного ряда сочинения. Приятель мой мрачнел на глазах. Но, увлечённый музыкой, я не обратил на это внимания. Когда концерт закончился, он влетел за кулисы, вырвал у меня из рук свою гитару, придирчиво осмотрел её, нет ли трещин или других повреждений, и прокричал: "Никогда больше, Кошкин, слышишь? Никогда больше не дам тебе свой инструмент! И не проси!" Стоявший рядом гитарист сказал: "Да, надо было в конце, для полной гармонии, хрястнуть гитарой об сцену! То-то, был бы эффект!" Больше я с этими гитаристами не общался, точнее говоря, они со мной...
Микулке предстоял концерт в Амстердаме, в знаменитом зале Концертгебау. В программе концерта стояла пьеса Лео Брауэра "Вечная спираль" (La Espiral Eterna). Как раз перед отъездом Микулка получил от меня отредактированный вариант "Куклы с закрывающимися глазами". Он её начал учить, пьеса была уже почти готова к исполнению. И вот теперь прикинем выходные данные. Чешский гитарист должен играть в Голландии музыку кубинского композитора. Какова вероятность того, что автор окажется в зале? Минимальная. Вот Владимир и решил сделать замену. Когда дело дошло до "Спирали", он игриво произнёс: "В программе у меня заявлена пьеса Брауэра, но я тут подумал и решил, что лучше сыграю вам новую часть из сюиты Кошкина "Игрушки Принца". Называется она "Кукла с закрывающимися глазами". Я её почти выучил, но для верности сыграю по нотам". И с этими словами Владимир разложил нотные листы перед собой прямо на полу. Когда же он поднял глаза, то увидел - о, ужас! - Лео Брауэра собственной персоной, демонстративно покидающего зал. Да... это был казус! Неприятность!
Когда Микулка рассказал мне о своём концерте в Амстердаме, я приуныл.
- Ты понимаешь, что ты сделал? - сказал я мрачно, - Ты поссорил меня навсегда с Лео Брауэром, которого я ещё даже не встречал ни разу.
Микулке моё заявление страшно не понравилось. "Ну, знаешь ли! Если Брауэр такой дурак, я не виноват!" - пробурчал он недовольно. И, надо сказать, Микулка был отчасти прав. Конечно, можно было как-то мягче представить мою пьесу. Не посмеиваться над "Спиралью" Брауэра, которая, кстати, одна из любимейших моих пьес. Но всем угодить невозможно. Изменения в программе - вещь вполне обычная. Встречается часто. Хотя, с тех самых пор, я терпеть не могу менять программу уже на сцене, в процессе концерта. То, что заявлено в афише, должно прозвучать...
Не так давно отправился я на концерт в Большой зал московской консерватории. Дирижировал Геннадий Рождественский. Программа обещала, помимо всего прочего, два сочинения Уильяма Уолтона: скрипичный концерт и ещё что-то, уже не помню. Собственно, на Уолтона я и шёл. Это был желанный концерт, я очень хотел послушать, с огромным трудом купил билеты. Их не продавали и не продавали. Я день за днём проделывал путь от Зеленограда до касс консерватории (два часа туда и столько же обратно), но билеты всё не продавали. И вот, наконец-то, я попал. У окошечка кассы уже выстроилась очередь. Простояв где-то час, я купил вожделенный билет, желанный билет, билет, о котором я мечтал, грезил, тосковал и страдал, и каждый мой неудачный вояж в Москву лишь добавлял страсти. И вот, мечта сбылась! Прямоугольная бумажка с номером ряда и местом была у меня в руках! Счастье!
В назначенный день и час я появился в Большом зале, трепеща от грядущей встречи с прекрасным. Уолтон представлял такой большой интерес не только потому, что это один из самых видных английских композиторов. Он писал для гитары! Немного, но очень ярко. Его "Пять багателей" - алмазный фонд гитарного репертуара ХХ века. Но вот другая его музыка (симфоническая, камерная) не очень известна у нас. Уолтона не исполняли, да и записей не было, ну, или почти не было. По крайней мере, что и было, проскочило мимо меня. Так что, я ожидал настоящего утоления пылающей музыкальной страсти...
Вошёл в зал. Сел на своё место. На сцену вышел оркестр, потом дирижёр. Я ещё отметил, какого же маленького роста Геннадий Рождественский. Сколько раз его слушал, никогда не обращал внимания на его рост. И только сейчас увидел, что он - коротышка! И вот, коротышка, дирижирующий, между прочим, самой длинной палочкой в мире (нюанс для психоаналитиков!), поворачивается к залу и объявляет, что программа концерта изменена. Уолтона не будет. Будет Шнитке. Весь концерт - только один автор. Шнитке...
Всё! Вечер был убит! Все надежды были убиты! Все мои путешествия из Зеленограда в Москву оказались зряшной потерей времени и сил! Но как же так? Я платил эти чёртовы деньги-за-билет, не за билет даже, а за музыку Уолтона! Я не хочу Шнитке! Я хочу Уолтона! Уолтона! Я слышал Шнитке миллион раз! Я не хочу его больше слушать! Дайте мне Уолтона!
Но - бесполезно! Возмущаться бесполезно, убиваться бессмысленно! Меня обманули. Обманули, как ребёнка или пошлого лоха. Кинули. Объегорили. Обдурили. И обдурил сам Маэстро Геннадий Рождественский, заменив программу, тем самым, запустив руку в мой карман и вытащив оттуда мои деньги. Я не говорю уже о моральном ущербе. Он что, боялся, что так на Шнитке не придёт никто? Да пришли бы, наверняка! Правда, меня в зале тогда точно бы не было!
Вот поэтому я и не люблю изменять программу концерта! Ни при каких обстоятельствах.
В Чешске Будеёвице мы с Микулкой приехали на пару дней. Не только на концерт, но и чтобы навестить нашего друга, гитариста Владимира Вечтомова. Сам он жил, конечно, в Праге. Мы там с ним уже встречались несколько раз. Один вечер был совершенно незабываемым. Точнее, это была ночь. Застолье затянулось до пяти утра, и мы с Микулкой отправились домой, когда я уже взмолился в отчаянии, буквально падая с ног от усталости.
В тот самый вечер (ночь) я узнал потрясающую вещь: Микулка, оказывается, любит готовить и всерьёз увлекается кулинарией. Это был настоящий сюрприз! Представить себе изнеженного капризного гения классической гитары потеющим в фартуке у плиты я никак не мог. Это был вселенский абсурд, в который моё сознание отказывалось верить. Но вот, прямо на моих глазах, вселенский абсурд приобрёл реальные контуры, и я вновь подумал, что плохо разбираюсь в людях…
Микулка готовил! Стряпал! Причём исключительно блюда восточной кухни. Они требовали каких-то специальных продуктов, долгой подготовительной их обработки, широкой палитры пряных специй, и всяких сложных кулинарных манипуляций, в которых мой чешский друг разбирался профессионально. Владимир обладал богатой коллекцией привезённых со всего мира экзотических приправ, без которых восточная кухня теряет смысл. Честно скажу, я был потрясён, хотя и сжёг себе напрочь язык цыплёнком по-индийски. Погасить пожар мог только холодный несладкий йогурт, который, в сочетании с чешским пивом, заставлял мой желудок совершенно неприлично булькать и клокотать. Так, наверное, булькает и клокочет раскалённая вулканическая лава, перед тем, как излиться пылающим потоком, сметая со своего пути окрестные города и деревни. Я уповал на то, что у моего вулкана извержение начнётся не раньше завтрашнего утра, хотя надежда на это была слабая.
Домой мы шли пешком, Микулка не решился садиться за руль после пива. Достигнув моста через Влтаву, мы замерли. Удивительной красоты музыка неслась над рекой, превращая утреннюю дымку в какой-то таинственный романтический сон. Что это? Честно говоря, поначалу я решил, что звон в ушах. Но нет. Это была музыка. Мы пошли дальше. Музыка становилась всё явственнее, и на середине моста мы наткнулись на четверых подвыпивших валторнистов. Самозабвенно исполняли они этот утренний хорал на своих скрученных в кольцо инструментах…
Но вернёмся в Чешске Будеёвице. В окрестностях этого города у Вечтомова была дача, так ловко спрятанная в лесу, что мы с трудом её нашли. Крошечный одноэтажный домик. Стоит около обрыва. Внизу – река. Вокруг – лес. Природа. Красота. Покой. Весь следующий день был посвящён активному отдыху. И хотя я не люблю всякие игры (даже шахматы), мне тоже пришлось поучаствовать, тем более что делать всё равно было нечего. После бадминтона, волейбола и ещё каких-то атлетических упражнений, Вечтомов, порывшись в доме, вытащил пред наши очи духовой пистолет, коробку с пульками и толстую пачку мишеней. Мы начали с упоением стрелять, вешая мишени на сосну.
Хохот стоял, я думаю, до самых Будеёвиц. Попасть из такого пистолета в цель было невероятно трудно, я просто даже в мишень промахивался. Микулка, в основном, тоже. Вечтомов, имевший возможность тренироваться самостоятельно, показывал лучшие результаты, но в сборную Чехословакии по стрельбе явно не проходил. В общем, стрелки мы оказались неважные. Я уже вложил пульку в ствол для очередного выстрела, когда мои друзья дали команду отбой.
Желудки настойчиво предупреждали о приближении обеденного времени, и надо было что-то придумывать с едой.
– А как же выстрел? – спросил я в спину уходящим чехам. Вытащить пульку из пистолета было невозможно. Оставлять его заряженным тоже.
– Пальни куда-нибудь, – повернулся ко мне Вечтомов, – И пойдём рыбу ловить.
Я вытянул руку в сторону и, не глядя, выстрелил. Вечтомов даже присел.
– Ну-ка, ну-ка, – забормотал он и побежал к сосне, на которой висела мишень.
Я последовал за ним. Пулька, выпущенная из пистолета наугад, вошла точно в центральный кружочек мишени. Выстрел оказался удивительно точным, как будто кто-то аккуратно вырезал точнёхонько в середине ровную круглую дырочку. Мы были потрясены настолько, что решили запечатлеть этот момент на фотографии. Микулка взял фотоаппарат, мы с Вечтомовым встали у сосны, разглядывая мишень и тыча в неё пальцами.
С едой было два варианта. Либо ехать в ресторан в город, либо обойтись дарами природы. Выбрали второй, так как садиться за руль никто не хотел. Мы с Вечтомовым наловили форели в речке, а затем отправились за грибами. Грибов было много. Но в оценке съедобности наших лесных трофеев мнения кардинально разошлись. В моём сборе преобладали сыроежки, вполне хорошие грибы. Были подосиновики, и, кажется, маслята и лисички. Но сыроежек было больше всего. Конечно, сыроежки – не белые. Но их, ведь, едят. У Вечтомова улов состоял, в основном, из жуткого вида светло-серых грибов, напоминавших бледные поганки. Продолговатые шляпки, покрытые мелкими чешуйками, воротничок, тонкая длинная ножка. Я натыкался на них в лесу, но не брал, руководствуясь правилом грибника: «Не уверен – не бери!»
Грибная дискуссия проходила по-настоящему жарко. Я утверждал, что Вечтомовские «микрофоны» в чешуйках несъедобны. Он же, с невероятным пылом твердил, что мои сыроежки ядовиты. Договориться мы никак не могли, Микулка только руками разводил, предлагая выкинуть всё. «Я люблю трюфели», – повторял он. Я ещё не сразу понял, а потом подумал, ну, причём тут конфеты. Не знал ещё, что трюфели – это самые лучшие грибы на свете.
Конфликт на почве природоведения разгорался, и, чтобы доказать свою правоту, я отрезал ножку у сыроежки и, прямо сырую, начал жевать. Вечтомов, как кошка, прыгнул на меня, сбил с ног и попытался вытащить гриб у меня изо рта. Мы покатились по земле, но было поздно, я уже всё проглотил. Вечтомов был в ужасе. Твердил, что у меня будут страшные проблемы с желудком, отравление, боли, понос и всё такое. Я смеялся. В детстве мы с братом много раз жевали сыроежки без всяких последствий. Чтобы снять напряжение, я пообещал попробовать его микрофоноподобные грибы, которые здорово меня пугали своим устрашающим видом. Но мои сыроежки он всё-таки выбросил. Как несправедливо!
Обед был отличный! Рыба – просто чудо. Грибы – очень вкусные. Только вернувшись в Москву, я раскопал, что эти чешуйчатые альбиносы вполне съедобны и называются «зонтики». Но у меня, после проглоченной сыроежки никаких проблем с желудком не было. Я сообщил об этом Вечтомову. Он мне не поверил. Упрямый, как чех!
Обратно мы ехали в полной темноте. Была уже ночь. Свет фар выхватывал встречную часть дороги, а деревья по обочинам казались какими-то страшными серыми колоннами. Я уже клевал носом, когда мы вдруг задавили кролика. На какое-то мгновение он мелькнул перед нами, удар, и всё…
Мы даже не остановились. Вечтомов сокрушался по поводу столкновения, надеялся, что машина нигде не помялась, а у меня сон, как рукой сняло. Мне всё казалось, что это не кролика, а меня ослепляют фары, бьёт бампер, переезжает колесо. Ух, как больно!
Впервые уехать на Запад меня начал подбивать Микулка. Видимо, он уже запланировал своё бегство во Францию, но собирался бежать не с пустыми руками. Наше сотрудничество тогда было на самом пике. "Игрушки Принца" пробили солидную брешь в традиционном пренебрежении Запада к Востоку, и акции Микулки здорово подскочили. На этом пике уехать, с коммерческой точки зрения, было бы правильно. Эдакий готовый дуэт: композитор-исполнитель. Прямо фабрика, фирма, агенство по производству и исполнению музыки. Но со мной Микулка наткнулся на серьёзные сложности. Всё дело было в том, что я не собирался покидать свою родину, то есть, даже вообще об этом не думал. Прижимал меня Владимир изо всех сил. Такая тут шла политинформация, агитация и пропаганда, профессионалы позавидовали бы...
Но я стойко держался. И не то, чтобы я был какой-то особенный патриот, хотя ощущение дома у меня всегда было очень сильным. Так что, патриот, но в меру. И поднаготная подходящая. Бабушку хоть и не расстреляли, но сослали в далёкий сибирский город Тулун, где она встретила моего дедушку, и где родилась моя мама. Я пытался расспрашивать бабушку о ссылке, и она охотно мне рассказывала, что помнила. Это были забавные истории, суть которых укладывалась в формулу: "Мы там так весело жили!" Её, на редкость позитивное восприятие жизни всегда меня поражало. Хотелось ему подражать, но получалось не очень.
И вот, в 1987 году мне довелось побывать в Тулуне, я выступал там в рамках гастролей по Западной Сибири. Вернувшись, я позвонил бабушке. Говорил о своей поездке, о концерте в Тулуне, сказал, что это очень симпатичный город. "Город?" - удивилась Лёля (мы с братом с самого раннего детства называли бабушку Лёлей, хотя её звали Ольгой, Ольгой Степановной). Лёля вытащила из-под кровати чемодан, в котором хранились фотографии, и показала мне те, что относились к периоду ссылки. Старые, многие поблекли безвозвратно, в коричневатой гамме, любопытные страшно. Бабушка молодая, дедушка молодой, его брат, который тоже был там по той же причине. Улыбаются. Весёлые. Как будто даже счастливые.
Это в ссылке-то?
И ещё, похоже, в их бытность там, городом в Тулуне и не пахло. Так - посёлок...
Продолжим. Микулка меня мощно агитировал. Даже предлагал жениться на чешке, что облегчило бы выезд, так как из Чехословакии советскому гражданину выехать за рубеж было много легче. Но я отверг все предложения. Владимир уверял меня, что Советский Союз - это корабль, который медленно тонет, и оставаться на нём - полное безрассудство. Но я ему в ответ даже сказал что-то такое пафосное, типа: "Я - не крыса, чтобы бежать с тонущего корабля!" Ох, ты, Господи!
Помимо Микулки были и другие товарищи, почему-то решившие, что должны на меня повлиять обязательно положительно в смысле отъезда. Но и их усилия были тщетны! Я не собирался никуда уезжать, и не хотел ставить под удар своих родственников, в первую очередь, маму, папу, брата. Думаете, Родина сказала мне спасибо за верность? Ничего подобного. После бегства Микулки, я был невыездным десять лет, с 1979 по 1989 гг. Хотя особого ущемления моих прав я не ощущал. Во-первых, я долго об этом и не подозревал даже. Моя участь была решена тайно. Самого наказанного и не подумали поставить в известность, что было, прямо скажем, довольно коварно. Могли бы хоть намекнуть. А то я всё старался куда-нибудь поехать, так как приглашения приходили... Но, естественно, без всяких последствий. Обычно, процедура оформления стопорилась на начальном этапе. Вечно что-то там оказывалось не так, то каких-то документов не было, то они пропадали куда-то, и выяснялось это в последний момент, и так всё было путано и сложно, что грешил я, как правило, на нашу бюрократию, не догадываясь, что истинная причина неудач не в ней...
Во-вторых, я был увлечён музыкой настолько, что отсутствие или наличие поездок меня не смущало. То есть, поехать куда-нибудь, конечно, хотелось. Но, не то, чтобы до сердечного приступа или до наплыва неистребимой депрессии. Видимо, какой-то заряд позитива бабушка мне всё-таки перекинула с генами. Не иначе...
Так всё и тянулось бы, я думаю, если бы Советский Союз не рухнул совершенно неожиданно и бесповоротно. Когда обрушение произошло, повыскакивало на свет Божий огромное количество людей, которые, оказывается, предвидели падение, предсказывали его и призывали ожидать. Вот странно. Ни предсказаний, ни предвидений, ни призывов я не слышал, кроме заявления астрологов Глоба по телевидению. Помню, мы тогда ещё посмеялись над ними. Падения СССР я не ожидал, как и все мои знакомые тоже. Обвал страны стал для нас полным сюрпризом...
В мой невыездной период происходили порой забавные вещи. Звонит мне как-то Микулка. Встревоженый такой.
- Как нога? - спрашивает.
- Которая? - не понимаю.
- Которую сломал.
- Кто сломал?
- Ты!
- Я?
Оказывается, Микулка устроил мне приглашение в Италию на фестиваль "Неделя классической гитары", который проходил в городе Модена. Так как приглашающая сторона проявила настойчивость, то, видимо, чтобы от них отцепились, наши официальные органы ответили, что Кошкин не сможет приехать, так как сломал себе ногу. Правда, не указали, которую именно. Встревоженный моим состоянием здоровья, Микулка кинулся мне звонить. И тут выяснилось, что ноги в порядке, а про фестиваль в Модене я в первый раз слышу.
Мы долго смеялись по этому поводу. Но ведь действительно смешно...
С Маркетой (Маргаретой) Содомковой я познакомился в Москве, ещё тогда, в 1978. Именно она доставила Микулке в Лондон за неделю до его концерта в Вигмор Холле моё «Падение Птиц», драматическая премьера которого и открыла мне дорогу в будущее. В Москве я видел Маркету совсем недолго, минут десять, наверное, не больше. Но этого хватило. Я был совершенно очарован. Высокая, стройная, красивая блондинка с огромными жгучими карими глазами. Не то, чтобы я влюбился в неё, нет. Но рот, конечно, разинул в изумлении и в восхищении. Что делать, я был молод и живо реагировал на всё прекрасное. Плюс, я, конечно, был не совсем адекватным, а точнее совсем не адекватным, так как, к моменту встречи не спал уже более двух суток. Видимо, это добавило мне восторженности. Маркета показалась мне феей из сказки…
В Праге мы встречались несколько раз. Всякий раз Маркета одним своим присутствием оживляла нашу компанию. Хотелось перед такой красивой женщиной выглядеть лучше, шутить веселее, улыбаться чаще. Помнится, мы сидели как-то в ресторане и прилично назюзюкались, то есть, конечно, мы с Владимиром. Маркета не пила почти совсем, так, пригубит бокал вина…
Одного бокала, обычно, с лихвой хватало на целый вечер.
Когда настала пора идти домой, выяснилось, что ни я, ни Микулка твёрдо на ногах устоять не можем. Было ужасно неудобно, но ноги действительно отказывались держать нас в вертикальном положении. Маркета сначала смеялась, шутливо ругала нас за пьянство, а потом ухватила под руки и повела к машине. Мы добрались до спасительных сидений: Микулка сел впереди, Маркета – за руль, рядом с ним, а я – на заднем сидении. Доехали без приключений. Выбравшись из машины, мы вновь сцепились в связку, чтобы двигаться дальше. Проковыляв немного, упёрлись в маленькую лестницу, ступенек в десять. Надо было вскарабкаться по ней, так как она выходила к подъезду дома. Но подъём был узковат для троих. Пришлось расцепить нашу связку. Как только Маркета отпустила нас, мы с Микулкой мгновенно полетели в разные стороны, чем несказанно рассмешили и самих себя и Маркету. Пришлось нас по очереди поднимать на ноги, и помогать каждому влезть по ступенькам вверх. Подъём занял около десяти минут. Ох, и хохотали мы всё это время!
Меня несколько озадачивали их отношения, надо сказать. Вроде бы они были вместе, но вели себя совсем не так, как, казалось, должны были (согласно моим представлениям о поведении любовников). Я, конечно, был мальчишка, и весьма романтический к тому же. Микулка, хоть и не на много старше, но относился к жизни куда практичнее и, в общем, приземлённее, жёстче. И, тем не менее, их отношения казались странными. Не было в них нежности, что ли. Сейчас я бы назвал это словом партнёрство, хотя и терпеть не могу его употреблять, как характеристику близости, тем более включающую и интимную связь. Впрочем, это было не моего ума дело, так что я старался не вникать. Однако произошло непредвиденное…
Где-то на середине моего пребывания в Чехословакии, Микулка и Маркета поссорились. В чём была причина ссоры, я не понимал, так как выясняли отношения и ругались они исключительно по-чешски. Мне было грустно от этого, так как, из-за их конфликта, невольно, оказывался между двух огней: я-то ни с кем из них не ссорился. Маркета стала делать странные вещи, ставя меня в очень неприятное и деликатное положение. Например, она звонила, чтобы поговорить со мной. К телефону подходил Владимир, что-то зло по-чешски шипел в трубку, и передавал её мне. Я, смущаясь, говорил с Маркетой ни о чём, так как, кроме Микулки, общих интересов у нас не было. Но что-то там она мне говорила, и что-то там я ей отвечал. И всё это было ужасно неудобно, так как Микулка в этот момент сверлил меня глазами и, скорее всего, ненавидел.
Но худшее произошло ближе к моему отъезду. Маркета позвонила опять. Микулка долго ругался с ней по телефону, потом швырнул трубку. Начал раздражённо ходить по комнате. Потом вдруг остановился, посмотрел на меня. Мне почему-то показалось, что он сейчас расплачется.
– Собирайся, – сказал он, – Маркета хочет с тобой встретиться. Она сейчас заедет сюда на машине, и вы отправитесь в её ателье.
Ателье – это полу квартира, полу мастерская, где, обычно, делались не то фотографии, не то примерки, не то ещё что-то. В ателье началась любовная связь Микулки и Маркеты, он как-то мне проговорился в подпитии. И вот туда она собиралась везти меня. Что это? Наказание Микулке? Месть ему? Желание возбудить ревность? Заставить страдать? Или забава? Злая шутка? В любом случае меня это не устраивало. Я не топор, чтобы мною махать туда-сюда. В конце концов, я сам решаю, куда ехать, а куда не ехать.
– Я не поеду, – сказал я.
– Нет, поедешь! – Микулка был не настроен открывать дискуссию.
– Нет, не поеду! – я тоже не собирался уступать.
Владимир долго смотрел на меня, словно прикидывая свои шансы в нашем противостоянии, потом сказал тихо, почти грустно.
– Поезжай. Вернёшься, расскажешь, что она придумала на этот раз…
Я хотел возразить, но не возразил, потому что Микулка вдруг повернулся ко мне спиной. Мне показалось, что он плачет. Я обошёл его. Но нет, он, конечно, не плакал. Это я слезу бы пустил, а он – нет. Он улыбался. Но очень странно. Невесело…
Я спустился вниз, вышел из подъезда. Маркета была уже здесь. Стояла у машины. Увидев меня, открыла правую дверцу. Садись, Никита! Я сел, и мы поехали. В ателье уже была заготовлена бутылка вина. Так, ну, всё ясно…
Маркета, похоже, собиралась отомстить Микулке, и я должен был выступить в качестве орудия этой мести. Эх, лучше бы я не ехал! Объяснение было не самым приятным, поверьте. В какой-то момент мне стало жалко эту стройную элегантную и красивую женщину, пусть даже столь тривиальную в своих поступках. Я почувствовал какую-то её неуверенность, может быть и потерянность. Что-то было там не в порядке… Но что?
Вернулся я на такси. Маркета осталась в ателье. Микулка сидел с гитарой в руках. Занимался. Когда я появился, он взглянул так, уже совсем по-другому, даже вроде с лукавинкой.
– Так быстро?
– Да.
– Ну, и что было?
– Ничего.
– Совсем?
– Совсем. Поболтали и разошлись.
Во второй мой визит в Прагу отношения Микулки и Маркеты были уже как прежде. Понять по ним, сошлись ли они опять или теперь просто друзья, было абсолютно невозможно. Но я не спрашивал. Да ну! Ещё опять затянут в какую-нибудь разборку. Маркета, наравне с Микулкой, активно уговаривала меня бросить СССР и уехать на Запад, вызвалась подобрать мне чешскую фиктивную невесту. Подробно объясняла, как надо действовать: встречаться тут, потом в Москве, переписываться, перезваниваться, создавая иллюзию полноценного романа. Это всё – для КГБ. Но, как я уже рассказывал, все обработки были пустой тратой времени, я не собирался ничего такого делать…
Больше я Маркету не видел. Десять невыездных лет, потом – гастроли по разным странам. В Чехию я попал только в 1994 году, в Брно. А в Прагу – на год позже. И лишь тогда узнал страшную судьбу Маркеты. Она вышла замуж, но муж вскоре спился. Они расстались, но к тому времени Маркета уже сама пристрастилась к алкоголю. Растолстела, опустилась. Пила очень. Но недолго. Смерть настигла её ещё в довольно молодом возрасте. Она умерла в своей квартире, сидя за столом, на котором стояли початая бутылка водки и стакан…
В Чехословакии, как уже говорилось, я был дважды. Осенью 1978 года и зимой 1979. Сейчас такой страны уже не существует. Кануло в лету и её типично «новоязовское» название ЧССР. Странно, но в юности мне ужасно нравились эти забавные аббревиатуры: ЧССР, СССР, ГДР, СФРЮ, ПНР. Впрочем, не буду грешить на соцлагерь, такие блоки из заглавных букв были и с другой стороны: США, ФРГ, ЮАР, АРЕ. Но больше всего мне нравилось ОАЭ.
Так вот, оба визита были необыкновенно увлекательными и насыщенными. Я пребывал в полном восторге, хотя и была одна вроде бы мелочь, которая омрачала мою радость. Раздражала. Впрочем, если уж говорить до конца честно, то это была не совсем мелочь. А ещё точнее, совсем не мелочь.
Это был вопрос, который с завидным постоянством задавали мне буквально все. Все чехи и чешки, с которыми я встречался за время визитов (а встреч таких было множество) считали своим долгом меня протестировать. Так сказать, проверить на вшивость. Даже очаровательная Маркета Содомкова не удержалась. Это было неприятно, очень неприятно…
Вопрос звучал так: «Что ты думаешь о русских танках?» Нетрудно понять, что имелся в виду 1968 год, конфликт внутри соцлагеря, коварный Дубчек, социализм с человеческим лицом, ввод советских войск, танки на улицах и прочее…
Поначалу я сделал вид, что вопроса не понял, и ответил что-то типа, наши танки – лучшие танки в мире. Это было очень глупо, так как чуть было не спровоцировало драку. Если бы не Микулка, то меня, пожалуй, побили бы…
В дальнейшем я решил отвечать правду, и правильно сделал. Кто может упрекнуть за правду? А правда состояла в том, что было мне в 1968 году всего двенадцать лет, и я просто не думал ничего о русских танках на улицах Праги и других чешских городов. Все воспоминания того периода – это киножурнал, в котором показывали горящую боевую машину и толпы чехов, наседавших на несчастного мальчишку танкиста, который, как и я, ничего толком не мог сказать по поводу политики партии и правительства.
Мой правдивый ответ встречал гораздо более благожелательную реакцию, но вскоре я и его устал повторять. Из всех, с кем я встречался, только двое не спросили меня о наших танках. Микулка и та преклонных лет чешка, неожиданно пожелавшая мне счастья у трамвайной остановки на Вацлавской. Был ещё, правда, Иван Вечтомов-старший, отец двух братьев-музыкантов. Но он по национальности русский, и поэтому не в счёт (его фамилия, хоть и звучит несколько странно, имеет вполне русское происхождение: где-то на Севере России протекает речка Вечта, и все Вечтомовы родом из какой-то тамошней прибрежной деревни).
Под конец второго визита у меня выработалось устойчивое желание вместо ответа на надоевший вопрос бить каждого очередного спрашивающего чем-то очень тяжёлым, например кирпичом, прямо по лбу. Ну, сколько можно?! Танки, танки, танки, танки… Представьте себе реакцию, например, немца в России, если каждый встречный поперечный начнёт пытать его по поводу Гитлера, наци, концлагерей и прочая. Я думаю, ему бы не понравилось. Вот и мне не понравилось. А может разве понравиться такое, с позволения сказать, гостеприимство? Под конец я даже начал думать, что, наверное, правильно их тогда прижали. Круче надо было! А то, тоже мне, братья славяне! Родня, понимаешь! Прилипли ко мне с этими танками! Нытики хреновы! Нацисты им были больше по душе что ли?
Пребывание за рубежом оставило двойственное впечатление. Помимо всех очаровывающих вещей, гастролей, концертов, аплодисментов, музыки, памятников старины, да и магазинов, наверное, я вынес и нечто новое, не очень приятное. Нас могут не любить. В смысле, нас советских. Оказывается такое возможно. Раньше мне ничего подобного в голову не приходило. Тогда под советскими я понимал не только русских, но и всех остальных наших: армян, украинцев, грузин, казахов, узбеков, молдаван, латышей, эстонцев и т.д. Это сейчас вдруг выяснилось, что все остальные были демократами и скрытыми борцами за свободу, а советскими были только русские. За это нас все бывшие наши теперь ненавидят, со сволочной лёгкостью отрекаясь от своего коммунистического прошлого. Так и хочется воскликнуть: «Ребята! Очнитесь! Мы все там были! Вместе! И вам там было лучше, чем нам!»
Прошло много лет, прежде чем я вновь попал в обновлённую Чехию. Уже после развала ЧССР, после всей этой бархатно-вельветовой революции и прочих, так любимых чехами «мягких» перемен. Что только крылось за этой мягкостью?
В 1996 году я приехал на фестиваль в местечке Рихнов в Моравии вместе с женой №3. Мы так рассчитали поездку, чтобы, после всего, задержаться на три дня в Праге. Всё-таки Прага – один из красивейших городов мира, можно сказать, жемчужина Европы. Побродить по столице, посетить музеи, картинную галерею, да и вообще полюбоваться историческим центром – это была наша цель. Помочь с ночлегом нам обещался Финкельштейн, который был тогда женат на чешке Ленке Миташевой. Однако по предложенному адресу мы обнаружили квартиру в состоянии ремонта: полный развал, вместо окон отверстия в стенах, полы выворочены, плюс – склад каких-то страшно вонючих красок, лаков и мешков с цементом, а по середине – диван...
В таких условиях, конечно, мы проживать не могли, хоть это и было бесплатно. Пришлось раскошелиться и остановиться в маленькой гостинице в центре. Мы выбрали ту, что была подешевле, и, надо сказать, нам повезло. Цены уже были тогда запредельными. Но наше убежище, хоть и находилось в самом выгодном месте, оказалось дешёвым. Новая гостиница, ещё без репутации, в начале раскрутки. Так объяснил нам доступность цен владелец заведения. Комната у нас была отличная, на верхнем этаже, со скошенным потолком и окном, напоминавшем слуховое. Из него открывался живописный вид на пражские крыши, я даже, помню, сделал фотографию. Мы бродили по Праге с утра до вечера. Уходили в девять утра и возвращались к полуночи. Потрясающе! Мы наслаждались статусом туристов, очень непривычным для меня (обычно все мои путешествия – это работа).
И вот шли мы как-то по Праге. Как раз добрели до очередного моста через Влтаву. С нашей стороны берег низкий, противоположный – высокий. Мы как раз собирались на него взобраться и дойти по нему пешком до Градчан. Но прежде надо было пообедать. И под мостом, с нашей стороны мы увидели пиццерию. Отлично. Столики на открытом воздухе, у самой реки. Погода прекрасная, тепло. Мы нашли свободный столик в тени. Как только присели, подскочила официантка, типичная чешка, блондинка, светлые глаза, лет эдак тридцать, плюс-минус четыре. Я сделал заказ по-английски: салат, пицца, сок, кофе, минералка. Официантка умчалась, и через мгновение появилась с соком и минералкой на подносе. Мы с женой уже в этот момент говорили друг с другом по-русски. Официантка это слышала. Я даже заметил, что какая-то тень промелькнула на её лице. Ну, не любят чехи русских, ничего не поделаешь. Мы сидели за столиком, пили соки-воды, обозревали окрестности и ожидали салаты и пиццу. Но наш заказ явно не торопились выполнять.
Шло время. Пятнадцать минут. Полчаса. Сорок минут. Я начал оглядываться в поисках официантки. Та резво обслуживала другие столики, похоже, и не думала двигаться в нашу сторону. Тогда, подобно Магомету, я решил сам подойти к горе. Увидев моё приближение, официантка исчезла внутри (само кафе вместе с кухней располагалось в огромной береговой опоре моста). Я постоял, подождал. Когда она появилась, спросил про заказ. Она кивнула и убежала, удерживая в руках немыслимое количество тарелок с пиццей. Я вернулся за столик с нехорошим предчувствием. Что-то было не так. Прошло ещё минут двадцать. Обслуживать нас не собирались. Я вновь поднялся. Уже знал, в чём дело. Знал, и поэтому злился. Нашёл официантку.
– Извините, – сказала она по-русски, – у нас закончился сыр.
Я не поверил своим ушам. Закончился сыр в пиццерии?! Быть не может?! Жена предложила расплатиться за воду и уйти. Поесть в другом месте. Но мне уже было любопытно, куда всё приведёт, чем всё кончится. Уговорил её подождать. Сел. Слежу за нашей чешкой. Та носит пиццу опять и опять, но не нам. Подошёл к ней. Вы же других обслуживаете, говорю, для них сыр есть. Они сделали заказ раньше, отвечает. Врёт! Они пришли позже нас. Мы уже полтора часа сидим. И тут к кафе подъехал минивэн. Из него стали выгружать сыр. Огромные тяжёлые блоки сыра. Я от изумления глаза вытаращил. Неужели она не соврала! Неужели и правда с сыром перебои? Но нет, не может быть. Ведь обслужила же она тех, кто позже нас пришёл.
Появилась официантка. Ну, теперь-то нас обслужат, воскликнул я, сыр привезли. Нет, говорит, это просто сыр, не для пиццы, так что придётся ещё подождать. Вот так…
Не помню уже точно, что я ей там в ответ нагородил. Но, в общем, высказался. На полную катушку. А то я не знаю, какой сыр идёт на пиццу! На сырных блоках большими буквами было пропечатано «Мацарелла». Да и вообще ничего у них не заканчивалось, всё было сплошным враньём! Националисты поганые! Гады! Официантка меня выслушала совершенно спокойно. Бровью не повела. Когда я замолк, развернулась и убежала по своим официантским делам…
А мы ушли. Не знаю, гордо, не гордо, но ушли. За минералку не заплатили. Перебрались на другой берег и отправились в Градчаны. Всё равно аппетит пропал. Я кипел и бурлил, был просто в бешенстве! Моё отношение к чехам, которых я нежно любил (из-за Микулки), сильно пострадало. Рана долго ныла, и прошло довольно много времени, прежде, чем всё вернулось в нормальное состояние. Чехов я по-прежнему нежно люблю, хоть они-то нас не жалуют. Но у меня всё-таки столько связано с этими людьми и их прекрасной страной!
Если вам нравятся мои публикации, то вы можете поддержать меня любым переводом на карту Сбера, на ваше усмотрение. Номер моей карты - 5469 5900 1236 0478