Подморозило. Яга почувствовала это ещё не раскрыв глаз. Печка отдавала последнее тепло, тяжёлое ватное одеяло грело Ягушу, но носом или каким-то своим чутьём она уловила первый морозец. Ох, как Яга любила это погодное состояние! Так любила, что проснулась сразу и, не тратя время на кошачьи потягушки, соскочила с печки, схватила пуховой платок со спинки стула, накинула его на плечи и так, прямо в ночной сорочке, расшитой васильками, босиком выскочила на крыльцо.
Изморозь на траве и деревьях сделала утро кружевным и хрупким. Яга мгновение постояла. Потом пробежала по ступенькам вниз. Под ногами захрустели кристаллики снега, колко щекоча ступни и пробивая короткими молниями сквозь тело.
Вдруг Яга почуяла дальнее движение – на границе леса появился гость. Бабка лихо прошмыгнула в дом. «Оденусь спервой, потом разберусь, кто там и с каким умыслом».
По лесу шла Настенька. Осторожными шагами, пугливо оглядываясь, шла она по петляющей тропинке. Яга почуяла её несмелость и задумалась: «Что ж родимая волнуется так шибко? Лес тай тихий, Лешим охраняемый». И позже, когда уже к готовке каши перешла, догадалась, что девушка-то не знает о том, что лес спокойный для гостей сказочных. «Ну ладненько, успокоим её». И послала синичек навстречу гостье. Пусть, мол, пением волнительность девичью снимут.
Когда Настенька добралась до калитки, она, и правда, немного успокоилась. А Ягуша успела и одеться, и завтрак приготовить, и на стол накрыть, и понять, из какой сказки красна девица явилась. Из «Морозко» однако.
– Здравствуй, Настёна, – бабка вышла во двор встретить гостьюшку. – С чем пожаловала?
– С вопросом и дарами скромными, – тоненьким голоском ответила девушка.
– Это хорошой, это ладной. Как дошла? Хороша ли, пряма ли дорога? Спокойно ли?
– Спокойно, бабушка, хорошо дошла. Тропинка ладная. Птички-синички встретили песней весёлой, – сказала Настенька, а на дне глаз промелькнул испуг.
Яга говорить о беспокойствах пока не стала. Что вопросами девчонку с порога пытать? Надо за стол её усадить, накормить да приветить.
– Пойдём, золотая, в дом. С дороги чаю-нечаю да кашку-малашку с утра в самый раз. Не боись, у меня с утра тож вкусно да сытно.
Настенька зашла, стараясь отогнать свой страх.
– Да не боись ты, говорю ж тебе. Я сказочных не ем, а кормлю да привечаю.
– Знаю, бабушка. Я не тебя боюсь, а... – девочка помолчала, подбирая слова. – Боюсь, что... что-то не то сделаю.
«Вона как! Затюкала её мачеха. Разберёмся».
Стол с утра был небогат на разносолы, но сытен. Каша пшённая, молоко козье, хлеб да масло. К каше сладости – мёд, варенье и ягоды россыпью.
– Давай пошамкаем. Я сёдни тока встала, – а про себя подумала: «Что-то ранёхо пришла, таких визитов давно не припомню».
Настенька будто услышала Ягушины мысли и начала оправдываться:
– Бабушка, вина моя, рано явилась. Ты уж не серчай на меня, мочи ждать не было. Да не знала, долог ли путь к тебе, опоздать страшилась. Надо было мне подождать в лесу, делом заняться, валежника собрать, шишек тебе принести. А я на завтрак, получается, напросилась.
– Садись да ешь, милая. Пришла ты в самое верное время. Поедим, сил наберёмся, вдвоём-то поди веселее да вкуснее. А делом потом займёмся. Не убежит.
«Кругом деваха виноватой себя выказывает. Случай тяжёлый, но решим помаленьку. Отправим ей луч света в потемневшую от вины душу. Вона какая она славная».
– Ты что клюёшь как птичка небесная? Ешь в полный рот. Работа предстоит немалая, вопрос, чую, у тебя непростой, – и уловив желание гостьи сразу спросить свою просьбу, пресекла, – нетушки, сначала каша с вареньем, да чай с печеньем, потом дела.
***
Когда обе управились с завтраком, Яга повела Настеньку к дивану. Девушка села на краюшек дивана робко, будто на минутку. А Яга с любопытством смотрела на неё. Сама уселась в своё любимое кресло и начала разговор.
– Так с чем пришла ко мне, золотая?
– Ругают меня все, – тихохонько произнесла Настёна.
– Кто все-то? Я вона тебя не ругаю. Да и папенька твой ласков с тобой. Али я чего не знаю?
– Я про читателей.
«Да что ж такое-то! Карлсона ругают, Настёну ругают. Не тот читатель что ль пошёл?»
– И за что ж они тебя ругают?
– За покорность мою, бабушка.
– Чем им твоя покорность не про нраву пришлась?
– Говорят, что у меня здравого смысла нет. Понять бы, что это...
– Это про то, что головы у тебя своей нет. Однако ж всё одно они к тебе лишку строги. Ты ж мала ещё да и в подчинении у всех. Шпыняют тебя все, винят. Как тут непокорной быть? Могёшь ли поменять судьбу свою? – Ягуша задумалась на миг. – Дык поменяла ж судьбу! Дары вон какие получила от Мороза да за Ивана замуж пошла! Кругом покой да радость!
– А за это тоже ругают. Говорят даром досталось.
– Дары всем даром даются. На то они и дары. А покорность... В чём она, как сама-то думаешь?
– Что приняла судьбу свою, смирилась. Чуть не замёрзла. А что делать-то было?
– Сама-то как думаешь?
Настенька задумалась. Перечить бабушке о том, что знала б, не пришла бы, страшно. Яга хоть и добрым глазом смотрит, да кто ж её знает, мачеха тоже порой сладкими речами да масляным взглядом греет, а потом как залается, только держись!
– Не боись, милая, не обижу.
Ягуша учуяла мысли Настеньки до самой малости. И страх её, и волнение, и робость. Всё было, только любопытства не было. «Совсем девчонку застращали».
– Не боись, говорю, ты ж прошла такой путь не для того, чтоб отмалчиваться да прятать страхи свои? Тебя вона и суровый Мороз не обидел, а я и вовсе старушка древняя. Что и могу, только припечь, да и тож на пользу. Знаешь же о припекании?
Настенька кивнула. «Ну да, в деревне ж живёт, знает, что деток малых, да и старшеньких, в печках русских припекают на пользу здоровья и духа».
– Ну, вот, милая, так что выкладывай мысли свои как есть. Даже самые сирые, в угол загнанные.
– Ах, бабулечка, – наконец решилась Настенька, – боюсь я перечить, покоряюсь мачехе и дочке её Марфушеньке от того, что батюшку жалко, да и мне достаётся от них.
– С мачехой-то понятно. А зачем, Настёна, ты Морозу врала, что тепло тебе? Могла ж совсем околеть и сгинуть со свету.
– Как же я ему, бабушка, скажу об этом? Подумает обо мне, что я без его помощи обойтись не смогу.
– А смогла бы?
Настенька опустила глаза, стала рассматривать щели между досками, перешла взглядом на домотканый половик с разноцветными полосками и, казалось, совсем укатилась мыслями от бабкиного вопроса. Помолчала, повздыхала и наконец ответила:
– А может, и смогла бы.
– Это как же?
– Походила бы, побегала.
– И куда б пошла? Чой-то я не заметила движения. Морозище пришёл, а ты как сидела в снегу сиднем, так и сидела.
– Думала я, бабушка, – Настенька уловила бабкин несказанный вопрос «о чём, милая» и тут же ответила, – а куда мне идти, бабушка? К мачехе не вернуться, у соседей свои заботы, батюшка мачеху слушается, Иванушка в зверя превратился. Что за жизнь у меня?..
– И ты что ж, золотинушка, удумала? Заканчивать её? Это ж грех!
– Нет-нет, бабушка, не было такой мысли, – а сама подумала, что может, не успела ни к этой мысли прийти, ни к какому другому решению.
«А Морозко-то вовремя пришёл» – подумали они вместе.
– Хорошо, что не было, – похвалила Яга гостьюшку. – А почём Морозу врала? Ну сказала бы, что замёрзла. Какая тебе думка о том, что он о тебе решит? Морозище не дурак, видит, что мёрзнешь. А спрашивает, потому как узнать хочет, что ты за птица, и можешь ли ещё говорить. Можа тебе не шубка нужна, а скорая помощь и реанимация?
– Реанимация? – Настенькины большущие глаза стали ещё больше.
– Оживление, – поправилась Ягуша. И повторила, – зачем врала? Умысел какой в этом? Добирайся давай до своей честности, – и пошевелила мизинцем на левой руке. Тут же Настенька окунулась в мысли свои тайные, встрепенулась, видно, узнала правду свою тайную, а потом вернулась к себе и к бабке с новым знанием.
– Да как же это? Получается, что я хочу быть хорошей и никому не приносить беспокойства? – ахнула девочка.
– Получается, что так, милая. Ты только подумай, ежели бы не Морозище был, а какой-то другой, недодуманный. Поверил бы тебе, что сидишь в своё удовольствие в сугробе студёном. Прошёл бы мимо. Ежели не можешь себе помочь, попроси помощи. Не сломишься поди. А не просишь, знамо, гордыней маешься. Я ж такая умная-разумная, сильная-пресильная, стойкая-престойкая. Куда ж это годится! Что скажешь, милая?
– Так-то оно так, бабушка. А что с Марфушенькой тогда? Она честно сказала, что замёрзла, а потом на свиньях с сундуками с вороньём в деревню приехала.
– Ты не равняй признание в своей слабости и просьбе в помощи с неуёмной жаждой наживы, – засмеялась Яга своей навороченной фразе. – Марфуша каким тоном требовала, помнишь? Не просила, а командовала. Хамила, – Ягуша наклонила голову набок и подняла бровь, мол, чуешь, милая, разницу?
– Поняла, бабушка, поняла, – обрадовалась Настенька. – Покорность – дело хорошее, пока не вредит покорному. Так ведь?
– Так, милая, так. Я тебе гостинчиков соберу, и иди с миром в свою сказку, учи людей уму разуму.
– Как же, бабушка? Мне что ж в сказке начать перечить? Нехорошо это, неправильно. Сказку нельзя менять.
– Ничего и не надо менять-переделывать. Оставь как есть. Сказка ж не тока прямыми словами учит, у неё глубина неподвластная имеется. Тем и жива сказка, тем и учит незаметно и праведно. А кто её навыворот ставит, у того и жизнь наперекосяк идёт. Всё поняла, милая?
– Поняла, бабушка.
«Вот и славно, вот и пусть».
