Каждый раз, когда я вот так смотрю из окна на печальный сад, по которому сиротливо бродят странные мужчины в серых одеждах, мне кажется нет на земле более скорбного места чем наша лечебница. Мрачный приют заблудших душ. Последнее пристанище тех, чья воля уже не подвластна разуму. Лишь наблюдая страдания и муки несчастных обитателей домов призрения умалишенных можно искренне осознать ценность не тронутого безумием сознания. Блажен тот, кто никогда не бывал в стенах подобных учреждений.
Больница наша занимает собой два этажа и располагает тридцатью койками для страдающих душевными расстройствами. На верхнем живут тихие, в нижнем же содержаться буйные, а тех из них, кто бывает опасен, доктор Пещерский отправляет бывает и вовсе в подвал. Средь спокойных, особой любовью у всех, кто здесь служит, пользуется блаженный старичок Амвросий, хоть по документам он и значится Иваном, а все же называет себя не иначе как Амвросием. Любит Амвросий пророчествовать и некоторые из сестер милосердия охотно верят в его предсказания и что еще удивительнее внимают советам старика. Кроме провидца живут на втором этаже и могучий конюх Афанасий, лишившийся ума после удара лошадиным копытом в голову, и нищий Палашка вечно кривляющийся и кричащий то петухом, то выпью, и разорившийся помещик Илья Скопинцев - молчаливый, монотонно раскачивающийся на месте рыжий и всклоченный. Пара отставных военных, несколько с рождения юродивых, да еще всякие по разным причинам свихнувшиеся господа. Все они в общем-то кроткие и безобидные, чего не скажешь об обитателях первого этажа. Там в одиночных комнатах с решетками на окнах живут наиболее спесивые и даже опасные пациенты. Сестры милосердия к ним не допускаются, а еду разносит рослый детина Еремей, служащий у нас также сторожем.
Самый неистовый и неуемный в своем безумии - Андрей Артемьев. История его сумасшествия наводит ужас на всех, кто ее когда-либо слышал. Артемьев был купцом средней руки, и хоть дела его шли весьма неплохо мечтал разбогатеть так, что б деньгам вовсе не было счету. Сам он утверждает будто бы встретил старичка премерзкой наружности в котором купец не без труда узнал Нечистого. Старичок этот, как и бывает в подобных случаях посулил купцу богатство попросив взамен бессмертную душу. Пациент наш согласился не раздумывая. А дальше началось странное. Не сказать, чтобы Артемьев сильно разжился имуществом лишь немногим лучше стали разбирать товар в его лавке, а вот расплаты Сатана потребовал немедленной. В один из зимних вечеров, по уверению купца Дьявол явился перед ним уже не старичком, а гигантским козлободобным отродьем и сообщил что забирает душу Артемьева. Купец пробовал возмущаться и указал что обещанное богатство так и не было ему ниспослано, но Лукавый и слушать ничего не хотел. Однако страшной ценой все же удалось выменять отсрочку. Артемьев той же ночью зарубил топором жену и троих своих детей, а полицмейстеру объяснил столь кровавое действо необходимой жертвой Темному Владыке. Леденящие душу подробности зверских убийств долго потом еще перепечатывались из газеты в газету и разносились по кухням и рынкам взбудораженными кумушками. С тех пор, признанный помешанным, Артемьев стремится умерщвить всякого кто попадает в его поле зрения дабы откупиться от своего мнимого кредитора. Он сидит одиноко в своей убогой комнатенке и часто ночами оглашает лечебницу жуткими криками, на которые тотчас же отзываются его соседи и тогда вся больница наполняется безумной какофонией, сливающейся в конце концов в единый вой наподобие волчьего.
Еще одним весьма необычным и опасным обитателем лечебницы является бывший когда-то священником, а ныне расстриженный Игнатий Епифанцев. Несмотря на церковный сан, Игнатий был не дурак приложиться к бутылке и часто бывало, что упивался до горячечного бреда, бросался на окружающих с кулаками, крушил прилавки и бил посуду в трактирах. После того, как батюшка, налакавшись ерофеича едва не придушил полового, Епифанцева на время поместили в тюремную больницу, но вскоре присмиревшего и вроде бы как исправившегося выписали. Однако не прошло и недели, как Игнатий принялся за старое. В конце концов священник сам явился к доктору Пещерскому и стал уверять что в его теле помимо собственного духа поселилась еще душа пропойцы, каторжника и душегуба по имени Демьян и что именно этот самый Демьян и заставляет бедного Игнатия пить и драться. Пещерский решил поместить его на второй этаж, полагая, что лишенный доступа к алкоголю Епифанцев будет вести себя тихо и благопристойно, а за неделю симптомы Delirium tremens у больного пройдут и он безусловно пойдет на поправку. Но внезапно выяснилось нечто весьма странное: несмотря на полное отсутствие каких-либо опьяняющих субстанций в организме бывшего батюшки, Игнатий все равно пару раз в месяц мнил себя Демьяном и неистово буйствовал, грозя изничтожить всю лечебницу отчего и был переселен на нижний этаж в отдельную палату. Доктор Пещерский решил лечить его сеансами гипноза, однако это не привело к хоть сколько-нибудь положительному результату. Епифанцев по-прежнему был кроток и добр как Игнатий, но воинственен и не обуздан, когда оборачивался Демьяном.
Однако самым удивительным нашим пациентом по праву можно считать молодого художника Николая Лепницкого. История его болезни весьма необычна, а сам он помещен на первый этаж вследствие абсолютной непредсказуемости поведения. Дело в том, что некоторое время назад Лепницкий всерьез увлекся оккультными науками и даже посещал городское спиритическое сообщество, основанное весьма уважаемой особой. На одном из сеансов, проводимых известным в определенных кругах медиумом в Лепницкого по его самого и всех там присутствующих уверению, вселился дух. Но духов было несколько и все они постоянно сменяли друг друга бесцеремонно вторгаясь в тело несчастного художника. По мнению оккультистов Лепницкий будучи весьма утонченной и восприимчивой натурой, невольно стал временным сосудом для всех обитающих в округе неупокоенных душ. Профессор Пещерский же уверен, что у Николая унаследованная от матери истерия, хоть подобные диагнозы весьма редко ставятся мужчинам. Однако неоспоримо одно - бедный Лепницкий едва ли ни каждый день проживает жизнь под новой личиной. То он жеманный аристократ прошлого века, то ругающий всех по матери конюх, то и вовсе какая-нибудь актриса или старушка из богадельни. Некоторый из его личностей милы и кротки, а другие же отличаются буйным нравом и свирепостью.
Есть еще среди опасных и свихнувшиеся от пьянства крестьяне Лаврентий Серегин и Аким Проклов, вор и морфинист Семен Репов, считающий себя римским гладиатором Михаил Феокистов.
Все они люди можно сказать совершенно погибшие, ибо вряд ли когда-либо удастся избавить их от болезни и приносимых ею мучений.
Не далее, как вчера к нам попал новый пациент. Я встретил его в саду и сразу же узнал. Евгений Александрович Берестов - был весьма известным среди определенного рода публики писателем. Романы его несколько лет назад наделали много шуму и разделили свет на почитателей и ненавистников Берестова. Одни утверждали, что Евгений Александрович абсолютно гениален, хвалили на все лады его слог и неординарность сюжетов, другие же были уверены, что большего бездаря мир не видывал - пишет, дескать вычурно да про несусветные глупости. Я же не разделял ни того, ни другого мнения. Евгений Берестов казался мне вполне талантливым романистом, но не более того, хотя, признаться странная мрачность, таинственный мистицизм и гнетущая атмосфера его творений, оставляли довольно неприятный осадок после прочтения. Слышал я немного и об его помешательстве. Ходили слухи будто бы после ошеломительного успеха последней своей книги писатель стал затворником и лишь изредка выбирался из дому. Да и в те редкие моменты, когда некоторые знакомые видели его на улице, вел себя Берестов весьма странно - бормотал под нос, нервно озирался, а иногда испуганно пускался наутек словно бы от невидимого преследователя. Кончилось все тем, что пожилая дама, помогавшая писателю по хозяйству, обнаружила его в библиотеке в полубесознательном состоянии. Несчастный едва дышал и словно в бреду просил кого-то дать ему умереть спокойно. Тут же поползли слухи о том, что Берестов свихнулся из-за собственных кошмаров, которые он так ярко описывал в книгах. Утверждали, что и книги его были несомненно порождением помешательства - ведь здоровому человеку не придет в голову сочинять небылицы про жуткие ритуалы и потусторонних существ. Сложно сказать, насколько это действительно так, однако теперь он здесь, в это мрачном унылом месте.
Берестов сидел на веранде в глубоком кресле, заботливо закутанный сестрами в плед и печально смотрел куда-то вдаль. Когда я подошел к нему он беззвучно одними губами произносил какие-то слова. Сердце мое дрогнуло от жалости и грусти. Пару лет назад я видел его фотографии в газетах - тогда это был красивый пышущий здоровьем мужчина. Сейчас же передо мной сидел дряхлый старик с бесцветными глазами и печатью страданий на лице. Что за болезнь могла сотворить с ним подобное. Уверен, Пещерский предполагает деменцию.
- Вам, вероятно, любопытно как я здесь оказался? - внезапно подняв голову спросил Берестов. Взгляд его, как это ни странно казался весьма живым и осмысленным, будто безумие покинуло на время голову писателя. - Впрочем, молва, наверное, уже разнесла по городу вести о моем сумасшествии. Но знайте, мой дорогой друг, я вовсе не свихнулся. Они... Они не понимают, да и никогда не поймут. Но вы кажетесь мне весьма смышленым молодым человеком. Мне хочется вам доверять. Уважьте старика - позвольте излить душу.
Честно признаться, я был весьма польщен, что смогу узнать загадочную историю Берестова из первых уст. И хоть мне приходилось часто слышать самые немыслимые и невероятные рассказы, я был заинтригован его словами и от того охотно согласился выслушать откровения писателя.
...
С раннего детства, едва только освоив азбуку и научившись читать самые простенькие детские стишки мое крошечное сердце воспылало любовью к литературе. Уже подростком я осознавал великую силу и красоту слова. Я завел тетради, где сперва описывал все свои переживание, распорядок нашего дома, признаки надвигающейся зимы или приближающегося лета. Первый снег, весенняя капель, подготовка к Рождеству и ожидание Пасхи — все это казалось мне, прекраснодушному юнцу, чрезвычайно важным и преисполненным смысла, а стало быть, непременно требовало фиксации чернилами на бумаге. Однако в скором времени я осознал, что недостаточно просто любить родную речь и уметь составлять слова в напыщенные предложения. Я понял, что необходим сюжет. Большой и весьма необычный. Я сразу отмел пошлые бытовые зарисовки, любовные терзания и прочую мещанскую ересь. Мне хотелось изобрести жанр, сотворить такое чего не видывал еще свет. Пусть ругают и хулят, пусть восхищаются и превозносят, но только бы не остаются равнодушными. Ведь что такое для писателя равнодушие толпы? Мне тогда казалось, что смерть! Да, то был весьма дерзкий замысел для такого юнца (а мне на тот момент едва минуло шестнадцать), однако я пронес его через всю жизнь, воплотил и вот теперь, как видите, пожинаю скорбные плоды своей тщеславной натуры.
С тех пор вся моя жизнь состояла из бесконечных поисков и страданий. Я жадно искал свой Святой Грааль, чашу вдохновения способную наполнить меня божественным талантом. Меня заносило в бордели и опиумные курильни, в монастыри и богадельни, в дома призрения и даже тюрьмы. Я слушал истории куртизанок, картежников и пропойц, почтенных матрон и живущих в одиноких скитах монахов. Я подвизался к жандармам, сопровождавших каторжников и ходил семь верст пешком на богомолье.
Однако все мои поиски неизбежно приводили к разочарованию. Лишь Богу да Дьяволу известно сколько ночей я просидел за исписанными нервным почерком листами, сколько перьев сломал, пытаясь создать свой шедевр, сколько рукописей я скормил огню камина, найдя их содержание бледной подделкой под истинный литературный алмаз.
Образ жизни я вел прямо скажем весьма неправедный. И коль скоро удача меня совсем покинула ничто уж не мешало разочаровавшемуся в себе и мире господину катиться по наклонной. Я стал частым гостем трактиров и домов терпимости, пить стал безбожно и часто бывал бит не самой добродушной кабацкой публикой.
Однажды, это было в самом начале октября - осень тогда стояла весьма холодная, зарядили дожди и туманы, - я вновь набрался до чертиков, и как это часто со мной бывало под хмельком, стал вести себя весьма вызывающе. Кто-то рослый и бородатый, кажется, трактирный половой вышвырнул меня на улицу и бросил едва ли не под копыта лошади. Помню лишь как выругался ямщик, пытаясь объехать мое неподвижное тело. Способность запоминать и мыслить меня покинула. И так бы я, наверное, и околел от холода, если бы не один случай, предопределивший мою дальнейшую судьбу.
После длительного беспамятства я открыл глаза и обнаружил себя в весьма странном и в некотором роде страшном месте. В мрачной темной комнате повсюду на стенах висели пучки трав и черепа животных, магические амулеты и бусы из странных камней. Пахло затхлостью и восточными благовониями. Я был еще весьма слаб и не мог стоять на ногах, однако звать хозяина комнаты мне было отчего то боязно. Впрочем, звать его, а точнее ее и не пришлось. Мгновение спустя после того, как я пришел в себя, из дверного проема показалась старая цыганка. Смуглое лицо ее было испещрено глубокими морщинами, седые длинные косы покрывал черный платок. Заметив, что я очнулся старуха широко улыбнулась, обнажив ряд желтых зубов, парочка из которых были золотыми.
- Я уж думала тебе конец, - хрипло засмеялась она.
- Конец не так уж и плох, - ответил я с горечью вспомнив всю свою никчемную жизнь. Да, видимо цыганка спасла меня от смерти, да вот только что от этого толку, если человек я конченый и достойного места на этой земле мне нет.
- Еще как плох. - Старуха присела рядом со мной на корточки, - Умирать хорошо лишь праведникам, а тем, у кого за душой грешки на тот свет лучше не торопиться.
Я обессиленно опустил гудящую от боли голову на свернутую колючую тряпку, служившую мне подушкой.
Цыганка поднялась и уселась за небольшой круглый стол, стоявший посреди комнаты. Краем глаза я видел, как она тасует старую, истрепанную колоду. Карты по одной ложились на черную скатерть.
- Дааа, - протяжно проскрипела старуха, внимательно рассмотрев свой расклад, - вижу жизнь тебя не баловала. Но только ждет еще испытание впереди. Пройдешь его - будешь на коне, не пройдешь - погибнешь.
Я не верил во все эти цыганские россказни, гадания и ворожбу. Впрочем, денег у меня все одно не было, взять ей с меня нечего - отчего бы и не послушать мистическую болтовню. К тому же в моей голове начал зреть план о том, не употребить ли мне эту приключившуюся со мной историю на создание романа. Подобно тому как заядлый игрок в любой, даже самый опасный момент думает о ставках и скачках, я в самых неожиданных ситуациях размышлял о своей ненаписанной книге.
Шутки ради я спросил у гадалки про ее принадлежность к ведьмам и правда ли что у ведьм непременно бывают прислужники из чертей. Старуха ответила, что она всего лишь гадалка и прислуживают ей исключительно ее карты.
- Ведьмин дар - тяжелая ноша. Да бесы помогают колдунье в ее грязных делах, но вот только расплата за такое страшная. Я не имею дел с дьявольскими отродьями, хоть и выгляжу страшно. Травы, защитные амулеты да гадания — вот все чему я обучена.
Я подумал о том, что будь у меня возможность прибегнуть пусть даже к самым коварным исчадиям ада что б те помогли мне романом, я незамедлительно бы это сделал. Эту мысль я озвучил и цыганке.
-Да знаешь ли ты что ждет тебя за такое на том свете? - едва ли не гневно воскликнула она.
- Я готов стерпеть любые муки. Они явно не будут сильнее чем те, что терзают меня от неудач. Да и к тому же райских врат мне все одно не видать. Так какая уж к черту разница?
Старуха задумчиво посмотрела на меня. Она нервно теребила конец своей шали, и глядела так, будто бы решала доверить ли мне некую тайну или нет.
- Есть у меня одно заклинание, - тихо вымолвила цыганка, - призывает духов. Духи эти помогут исполнить любое желание, а взамен заберут рассудок и душу.
- Согласен, - тут же вскричал я, сам не понимая, что делаю. Я никогда не верил в мистическую чушь, однако в тот самый момент мне отчего то казалось, будто потусторонний мир взаправду существует и заклинание и впрямь может помочь.
- Да погоди ты, - старуха сердилась на мою нетерпеливость, - слышал ли ты что я сказала? Духи возьмут с тебя с полна еще в этой жизни, не говоря уже о загробной.
- Пускай, пускай забирают все, лишь бы написать роман, а там уж хоть трава не расти.
Сам не зная отчего я весьма загорелся идеей применить магию. Все во мне кричало что мой священный долг перед самим собой и литературой воспользоваться этим странным шансом, уготованным мне судьбой. Глаза мои горели, а руки тряслись от нетерпения. Цыганку весьма напугал мой вид. и она вновь с ужасом и недоверием покачала головой.
- Пропащая ты душа.
Старуха встала с места и отправилась рыться в каком-то пыльном захламленном шкафу. Там из старой глиняной посудины она извлекла маленький пожелтевший свиток и бросила его мне.
- Вот. Но смотри. Я тебя предупредила. А теперь ступай отсюда. Ты уже окреп. В моем доме вызывать чертей не позволю.
Я повиновался ее воле и, зажав в кулак свиток на нетвердых ногах отправился прочь из цыганкиного дома. Выйдя за дверь, я быстро сообразил, что нахожусь в довольно скверном районе, а между тем на город уже спускались сумерки. Впрочем, и сам я выглядел весьма скверно и казался всем окружающим нищим бродягой, с которого нечего взять. Быстрыми, насколько это было возможно в моем состоянии шагами я добрался до комнатушки, которую снимал. В голове моей с ужасом проносились мысли о том, что вот сейчас я сжимаю в руке этот маленький клочок бумаги, в котором заключается мой последний и единственный теперь шанс создать что-то стоящее. А если ничего не выйдет? Если все это бредни и выдумка. Впрочем, что я теряю? Терять было и вправду нечего, кроме разве что рассудка. Да и в нем я не был уверен.
В комнате было нестерпимо холодно. Пахло застоявшимся табачным дымом и пылью. Впрочем, мне было вовсе не до рассуждений об убогости быта. Едва захлопнув за собой дверь, я повалился на кровать, развернул заветный и свиток и срывающимся голосом прочел странные слова на неведом языке. Это было нечто напоминающее смесь латыни и греческого. Когда я произнес этот текст то ощутил, как нервное мое состояние постепенно отступает и на смену ему приходит спокойная уверенность. Отчего то мне стало казаться что дело и впрямь сделано, и я действительно обеспечил себе нетленный шедевр. Я встал с постели, насвистывая под нос незамысловатый мотив начал варить себе кофе.
Приближалась ночь. Все мои бумаги, за исключением небольшой пачки ушли на растопку печи. Я достал пару чистых листов, приготовил перо и чернила, уселся за стол и стал ждать. Проходили минуты, затем часы. Где-то на площади пробило три. За окном монотонно барабанил дождь, а вдали изредка лаяли бродячие собаки. Я думал о дожде, о часах, о собаках, но ни одна хоть сколько-нибудь приличная мысль способная родить хотя бы первые пару строк романа так и не посетила мою голову. В отчаянии я чуть было не изорвал последние листы. Но как почему? Неужели это все обман? Впрочем, на что я рассчитывал, наивный дурак. Мне вдруг стало ясно что, доведенный до отчаяния своими неудачами, готовый на что угодно, я стал жертвой собственных надежд. Подумать только. Скажи мне кто-нибудь пару месяцев назад, что я начну верить в мистическую чушь и читать заклинания, я бы рассмеялась в лицо подобному наглецу. Но вот я здесь - Нищий, несчастный, бездарный, как полный идиот бормотал какую-то несусветицу дабы призвать духов!
Я лежал на кровати, разглядывая трещины на потолке и все, чего мне тогда хотелось - провалиться - в сон ли, в опьянение, в опиумный дурман - не важно. Лишь бы забыться, перестать думать о своей никчемности.
И я заснул, погрузился в мрачную пучину каких-то кошмаров. То мне виделось как я убегаю по ночным безлюдным улицам от чего-то или кого-то ужасного - плотное черное облако преследовало меня по всюду, куда бы я ни совался. То я внезапно обнаруживал себя на крошечной лодке, дрейфующей среди бушующего океана, чьи волны грозились поглотить ничтожное суденышко. С очередным порывом ветра прямо из бездонной глубины надо мной поднялось нечто, напоминающее гигантского октопуса. Она тянуло ко мне свои черные слизкие щупальца, обвивало ими мое тело, норовило раздавить. Но вот я оказывался на заброшенном кладбище и видел, как за старыми, покрытыми мхом надгробьями скрывается что-то ужасное. Оно словно черный туман ползло ко мне по могилам, рассеивалось и ядовитым газом проникало мне в ноздри. Душило, мучило.
Я проснулся в холодном поту. Голова гудела и страшно хотелось пить. Мне так и не приснилось ничего, хоть сколько-нибудь вдохновляющего на роман. Я встал с постели, заварил чаю и стал думать, что делать. Говорят некоторые действительно стоящие мысли приходят к нам именно по утрам. Меня вдруг осенило, что все те кошмары, увиденные мною этой ночью, и могут стать частью какого-то большого необычного и пугающего замысла.
Я вновь уселся за бумагу и в спешном порядке стал записывать все, что помнил из своих сновидений. Удивительно, но сны сохранились в моем сознании весьма детально, вплоть до самых мельчайших подробностей. Рука не поспевала за мыслями, и я остро пожалел, что вынужденно заложил свою пишущую машинку в ломбард. Через несколько часов передо мною лежала довольно толстая пачка листов. Я глядел на нее и чувствовал одновременно удовлетворенность и дикую усталость. Мне вновь захотелось вздремнуть, и я не стал себя сдерживать.
Так прошла неделя, а потом еще одна. Я спал, погружаясь все глубже и глубже в пучину кошмаров, а проснувшись тщательно конспектировал все увиденное. В конце концов мне удалось написать двадцать рассказов, каждый из которых был пронизан глубинным страхом и ужасом. Но самое удивительное в этом то, что мне было совершенно наплевать на мнения критиков и читателей. Я твердо уверовал в то, что создал шедевр, начал новую веху в литературе, и если современникам не удастся разглядеть мой талант, то уж потомки наверняка оценят творения по достоинству.
Однако я все-таки решил предложить рукопись паре издателей. Ни на что особо не рассчитывая, полный равнодушия и презрения к окружающим ваш покорный слуга явился к Раевскому, выпускающему журнал "Оракул". Какого же было мое удивление, когда тот едва ли ни с руками оторвал мои рассказы, да еще и заплатил за них весьма приличную сумму, о которой я на тот момент и не мечтал.
Сказать что я был воодушевлен - ничего не сказать. Я выпорхнул из издательства и благодаря судьбу и свой литературный дар (о цыганке и духах я почти забыл) помчался домой и уселся за написание романа.
Так начался мой стремительный взлет. Скандальные книги, восторги толпы, зависть, ненависть, восхищение, поклонники и поклонницы у парадных дверей, лучшее шампанское, самые дорогие европейские отели, самые роскошные подарки для женщин. В этом вихре удачи я прожил почти два года - спал с кошмарами, писал книги, развлекался. История с гадалкой вылетела у меня из головы, и я совершенно уверовал в свою гениальность.
Так продолжалось до октября прошлого года.
Пока монстры, терзавшие меня во снах, не ворвались в явь. Впервые это случилось в один из пасмурных осенних вечеров, когда я возвращался из гостей. Я был в изрядном подпитии, однако решил все же пройтись пешком, благо идти было совсем не далеко. Моросил дождь, но погода стояла безветренная и довольно теплая для середины октября, от того прогулка казалась мне особенно приятной. Прелести ей, несомненно, добавляли и выпитые мною несколько бокалов вермута. Внезапно я ощутил приступ странного беспокойства. Знаете, как бывает - словно спиной чувствуешь, что на тебя кто-то смотрит. Я испуганно оглянулся. На пустынной улице не было никого, лишь я и отбрасывая мною тень, что пролегла от фонаря на тротуаре. Стояла удивительная для города тишина, лишь где-то вдали подвывали изредка собаки. Я продолжил путь, и что бы как-то подбодрить себя, начал тихонько напевать какую-то непристойную песенку. Однако беспокойство не только не ушло, но и продолжало усиливаться. Краем глаза я вдруг увидал, как моя тень вовсе не повторяет моих движений, а странным образом разрастается, превращаясь во что-то бесформенное и ужасное. В панике я бросился бежать, однако тень, а если точнее, то это был уже сгусток тьмы, отделившийся от тротуара, надвигался весьма быстро. Черный туман окутал меня со всех сторон и из него к моей шее и лицу тянулись десятки рук. Помню, как упал наземь и страшно кричал, размахивая руками. Очнулся я от того, что меня тряс городовой, отчитывая как не пристало столь прилично одетому господину напиваться до скотского состояния.
С тех самых пор тьма и демоны стали преследовать меня повсюду. Они приходили в ночи и по утрам, я видел в домах, которые посещал, в операх, театрах и ресторанах, они ждали меня в квартире, прятались в переулках и парадных домов. Бледные призраки, гниющие трупы, склизкие чудовища и прочие исчадия ада тянули ко мне свои лапы, где бы я ни находился. Я почти перестал выходить из дому, боясь сойти за безумца, перестал писать и не принимал никого из знакомых. Вскоре поползли слухи, что я свихнулся. Впрочем, они были недалеки от истины. Я перестал отличать реальность от вымысла, день от ночи. И во он печальный конец, здесь в этой обители скорби. Впрочем знаете, молодой человек что я вам скажу? Величие стоит сумасшествия. Да, дай мне судьба еще один шанс прожить свою жизнь, и я бы снова выбрал прочесть то злосчастное заклинание. Так что, наверное, я и впрямь сумасшедший!
...
Берестов искренне засмеялся, а я не знал, как воспринимать его историю. Откровенно говоря, мне она была весьма близка, ведь я сам проходил через нечто похожее на муки творчества.
Никому на свете, ни родственнику, ни самому близком другу (впрочем, у меня таковых почти не осталось) я не мог раскрыть свою тайну. Жгучее, испепеляющее желание писать картины. Как и Берестов я не раз вечерами корпел над бумагой и холстами, мучался бессонницей измышляя оригинальный сюжет, рвал на себе волосы от осознания собственной бездарности. Только прибавьте ко всему этому еще и чувство стыда. Мне с детства внушали, что только в медицине образованный молодой человек из приличной семьи должен найти своей призвание и от того, вся эта нелепая мазня казались мне чем-то недостойным, но при этом вожделенным, как прекрасная куртизанка - падшая, но соблазнительно манящая. И потому днем я грыз гранит естественных наук, а по ночам писал в маленькой съемной мастерской.
На лекциях в университете частенько вместо конспектов я делал наброски профессоров и сокурсников и даже несколько раз рисовал тела из анатомического театра. Все это приносило мне особое удовольствие, и можно было бы довольствоваться этим, сделав рисование чем-то навроде того, что англичане называют hobby. Однако душа моя требовала большего. Словно кто-то невидимый шептал мне на ухо в ночи, когда я писал какой-нибудь скромный натюрморт: ты должен стремиться к большему.
Берестов очень точно в своем рассказе уловил эту черту, эту неуемную тягу к созданию чего-то великого. Мне было грустно и смешно одновременно. Я тайно писал посредственные картинки, не имея хоть сколько-нибудь приличных навыков, но в мечтах уносился в такие выси, где публика неистово рукоплещет мне на выставках, а дамы падают в обморок от восторга при взгляде на мои полотна.
Сперва мне было радостно от самого процесса. Я с наслаждением наблюдал как карандашом, углем или кистью создаю нечто, чего мгновение назад и не было вовсе. Если где и есть Бог, - бывало размышлял я наедине с собой, - так это именно в искусстве и все мы - музыканты, поэты, художники - производя на свет стих или картину сами становимся Богами. Не такими великими как наш Творец, нет. Но божья искра непременно попала нам в душу и потому в ней горит нестерпимы огонь созидания.
Со временем я перестал испытывать былые восторги лишь от написания каких-то незамысловатых сцен. В конце концов, - думалось мне, - даже ребенок вполне способен прилежно и регулярно занимаясь, воспроизвести на холсте все эти вазы, цветы и прелестные женские головки. Должно же изобрести что-то поистине великое. Но что?
Как-то ночью мне пришла в голову идея написать огромное полотнище, изображавшее сюжет одного из греческих мифов. Несколько месяцев провел я за набросками, измучил десятки натурщиков придирками, извел кучу бумаги, холстов и красок и все это лишь для того, чтобы уразуметь в конце насколько банальна подобная тема и бесталанен я сам.
Эта неудача смогла на время заставить меня отказаться от мысли о живописи. Однако спустя всего лишь пару месяцев, я вновь терзал бумагу и натурщиков, надеясь создать великолепнейшую батальную сцену. Стоит ли упоминать, что и эта затея окончилась трагическим фиаско?
Так я и жил томимый жаждой величия и униженный собственным бессилием. То вдохновенно возносился в небеса, мечтая создать прекрасное, то забрасывал живопись, и давал себе очередную клятву жить лишь врачеванием. Оттого, я как никто иной был способен понять все через что прошел в свое время Берестов. История его странная и одновременно страшная полностью поглотила меня и почти целые сутки после встречи с писателем я неотступно думал лишь о ней. Сколько там правды, действительно ли Берестов безумен, можно ли допустить хоть на немного что существует то самое заклятие? Эти вопросы мучали мой разум.
Признаюсь в мистику я никогда не верил. Рассказы о духах и полтергейстах вызывали у меня усмешку, ибо как человек науки я отчетливо понимал все несуразность подобных вещей. Однако что-то в истории Берестова заставило меня поколебаться. Возможно, это от того, что он вовсе не выглядел сумасшедшим, хотя как врач я должен быть осторожен - ведь часто бывает, что весьма степенный пациент внезапно становится буйным.
Мне захотелось обсудить писателя с Пещерским, но тот, как назло, уехал в Швейцарию и, кажется именно я должен наблюдать за болезнью Берестова. Что ж тем лучше, это будет весьма кстати и для моей практики. Стоит выяснить стало ли какое-то событие причиной его помешательства (если таковое имеется) или же он всегда был к тому предрасположен. Размышляя подобным образом, я удивлялся самому себе. Отчего же я все-таки допускаю мысль, что история про цыганское заклятие правда? Быть может от того, что мне самому хотелось бы иметь такой свиток, прочтя который я смог бы стать великим. Что же с нами делает тщеславие и жажда признания.
Ночь после той беседы я не мог сомкнуть глаз. В голове моей бился один назойливый вопрос - существуй и впрямь такая сила, способная одарить невероятным талантом, но требующая взамен душу - согласился бы я на подобную сделку. Истовая религиозность никогда не была моей сильной стороной. Откровенно говоря, я бы смело мог причислить себя к числу агностиков. И тем не менее если существует темная сила, стало быть, непременно есть и светлая, и, если за душу предлагают столь солидный куш, стало быть душа не только существует, но и является весьма ценной субстанцией. Так выгодно ли подобное предложение?
Однако соблазн посмертной славы невероятно велик. Какая к черту разница что там с этой душой, будь она низвергнута хоть в самые глубокие пучины ада, если память о тебе останется в веках?
Впрочем эти рассуждения я находил все же весьма нелепыми и тут же стыдился собственной наивности.
Утром я вновь увидел Берестова на крыльце больницы. Он снова сидел на кресле, как и в прошлый раз укутанный в плед и словно бы ждал меня.
- Я вижу моя история произвела на вас впечатление, молодой человек, - хитро улыбнулся писатель.
- Признаюсь она весьма необычна, - соврал я, ведь такие истории среди наших подопечных не редкость, да и, откровенно говоря, я слышал вещи куда более странные, однако нельзя было не согласиться с Берестовым. Его рассказ ведь и впрямь лишил меня сегодня сна. Но как он об этом узнал. Вероятно, на лице моем читаются следы бессонницы. Но как писатель связал ее с нашим вчерашним разговором. Впрочем, подобным личностям свойственно все происходящее вокруг приписывать своему влиянию.
- Вас ведь тоже что-то мучает, не так ли? - Берестов внимательно на меня посмотрел.
- С чего вы так решили? - я не подал виду, но был поражен его проницательностью.
- Испытав подобное сам, я без труда узнаю муки творческого поиска в других. Скажите, вы ищете что-то в медицине, пытаетесь совершить научное открытие? Я прав?
Мне совершенно не хотелось откровенничать с писателем, тем более что подобные беседы были уж совсем явным нарушением субординации, хотя я и слыхал что в некоторых европейских клиниках подобные методы применяются как лечение. Врачи притворяются сумасшедшими или пляшут под дудку пациента потакая его фантазиям, однако профессор Пещерский всячески отрицал пользу столь странного подхода.
- Боюсь вы ошиблись, - я резко развернулся и собрался уж было войти в клинику, но Берестов схватил меня за руку и вложил в нее крошечных клочок бумаги.
Войдя в кабинет, я развернул записку. В ней значился некий адрес, совершенно не знакомый мне. Кажется, место это располагалось в весьма скверном районе, куда едва ли захаживают приличные люди. Что бы это могло значить? Вряд ли у Берестова живут там родственники и что вообще я должен, по его мнению, с этой бумагой делать. Я выбежал на крыльцо, однако писателя там уже не было.
- К черту. - меня охватила злоба на самого себя. Сперва я не сплю ночь, размышляя о цыганском заклятии, теперь вот ломаю голову над странными записками. Выходит, что не я проник в голову сумасшедшего, а он вполне себе поселился в моей. Нужно немедленно взять себя в руки и несмотря на расстроенные от бессонницы нервы, приступить наконец к работе.
Чем сильнее сгущались за окном сумерки, тем явственней во мне зрело желание наведаться по странному адресу. Сам не знаю, что я рассчитывал там найти, но ко времени, в которое я обычно покидал клинику намерение пойти в это место, полностью овладело мной. Я наскоро раздал указания сестрам милосердия и едва ли не бегом пустился ловить двуколку.
Облупившиеся стены замызганных грязью домов неприветливо встречали меня на подходе к заветной улице. Было весьма пустынно, лишь возле трактира пьяно переминаясь с ноги на ногу стоял какой-то субъект. Здание по указанному в записке адресу оказалось мрачной деревянной избой, посеревшей от времени, со сгнившим крыльцом. Окна, низенькие, едва ли ни до самой земли, были густо покрыты пылью. Я осторожно постучал в одно из них. Где-то там, внутри за плотными темными шторами кто-то зажег свечу. Через мгновение тяжелая и слишком огромная для такой хибарки дверь отворилась и передо мной возникло изрытое глубокими морщинами смуглое старушечье лицо. Я сразу же узнал ту самую цыганку из рассказа Берестова. Вот безумец! Настырный безумец. За меня решил, что мне нужно это чертово заклятье и отправил к ведьме.
Старуха тем временем молча запустила меня внутрь дома. В комнате, служившей ей видимо гостиной и залой было темно и затхло. Пахло сушеными травами, свечным воском и пылью. Цыганка поставила свечу на стол и спросила скрипучим голосом:
- Даму ворожить пришел?
Вопрос этот вывел меня из оцепенения, и я внезапно осознал, что совершенно не знаю, что ответить. Зачем я здесь?
Гадалка тем временем достала колоду карт и жестом пригласила меня сесть за стол.
- Один мой знакомый бывал у вас, - начал я разговор. - Он утверждает будто бы вы дали ему некое заклятие, призывающее духов.
При упоминание о заклятии старуха бросила на меня испепеляющий взгляд своих угольно черных глаз, казалось, в тот самый миг она видела меня насквозь.
- Духи эти по его уверению помогли ему достигнуть весьма впечатляющих результатов в своем деле, однако сейчас сводят беднягу с ума.
Цыганка достала маленькую коричневую сигаретку и прикурила.
- Он знал на что идет, - выдавила она не почти не разжимая губ.
- Так, стало быть, это правда? Заклятие существует?
Старуха молча выпустила дым изо рта, не удостоив меня ответом.
- Видите ли, я врач. А тот знакомый мой пациент. Он вроде как не в себе. Сумасшедший. Вот я и решил, что духи и заклятие — это его выдумка.
Гадалка сипло засмеялась. Она поглядела на меня с проницательным прищуром.
- Ты ведь сюда пришел не за этим.
- Признаться я сам не знаю зачем пришел. Точнее ваш адрес и дал мне этот самый пациент.
Цыганка вновь затянулась сигаретой. Я смотрел на нее сквозь пелену густого табачного дыма, который вился клубами в тусклом свете и мне стало казаться будто бы это сон. Все это - старуха, эта мрачная комната, этот покрытый изъеденной молью скатертью стол, и хлипкий стул, на котором я сижу — все это лишь снится мне.
Старуха тем временем достала откуда-то, я даже не успел заметить откуда именно, странную и невероятно старую шкатулку. Она порылась в ней, нашла среди монет и дешевых безделушек маленькую пожелтевшую бумажку и небрежно бросила ее мне.
Что это был тот самый свиток с заклятием, который цыганка всучила Берестову, я не сомневался ни секунды. Как не сомневался я в том брать ли мне этот исписанный листок или нет. В тот момент мне казалось, будто мое тело больше не подчиняется разуму. Я схватил его и не прощаясь кинулся прочь из цыганкиной избы.
Мастерская моя была секретным местом, о котором не знала ни одна живая душа. Никто и никогда не посещал меня здесь и не видел моих бесплодных стараний и страданий. Однако я все равно наглухо запер и дверь и даже зачем-то подпер ее вешалкой. Повсюду на полу лежали разбросанные мною листки с набросками для очередного неудавшегося полотна, некоторые из них были смяты, некоторые яростно растоптаны.
Я глядел на все это странным мутным взглядом, будто бы через слегка запотевшее стекло и в голове моей победоносно стучала мысль - никогда больше не будет этих мук, этой боли и снедающего ощущения бесталанности. Вот здесь в моей руке, на крошечном листке бумаги - спасение. Я сам не понимал отчего я так уверен, что заклятие сработает. Душа моя будто бы раздвоилась в это время. Часть ее была твердо убеждена в том, что магия непременно поможет, другая же половина с ужасом ученого наблюдала за безумством первой, не в силах ничего предпринять.
Я уселся на хлипкий стул, с которого смахнул палитры и тяжело отдышался. Руки мои тряслись, сердце бешено колотилось, и даже правая нога нервно подергивалась, не желая подчиняться разуму. Я развернул проклятый листок, трижды прочел странные слова, и тут же почувствовал, как силы покидают меня.
Очнулся я на полу, когда за окном уже вовсю светало. Голова моя страшно болела, и, казалось, готова была расколоться на части. Ноги ужасно ныли и жутко хотелось пить. С трудом приподнявшись на ноги, я осмотрел мастерскую наивно предполагая, что, будучи в беспамятстве под воздействием заклятия мог написать что-нибудь стоящее. Однако, обнаружив лишь вчерашний беспорядок да дырку на брюках, вслух рассмеялся собственной глупости. Поразительно до чего низко может пасть человек в попытке заполучить то, что вовсе не дано ему природой. С удивлением я заметил, что записка с нелепым текстом таинственно исчезла. Впрочем, это безусловно к лучшему.
...
Вновь потекли серые привычные дни - я занимался пациентами, помогал вернувшемуся из Швейцарии Пещерскому, писал в журналы некоторые статьи по психиатрии. Берестов с тех пор не попадался мне на глаза, да, откровенно говоря, я вовсе и не хотел его видеть. Влияние этого человека на меня было поразительно, несмотря на его скверное положение, и оттого я счел самым лучшим держаться от него подальше.
Где-то на задворках моего сознания иногда пульсировали мысли о живописи, визите к гадалке и заклятии. Однако я гнал их прочь. Судьба не раз дала мне понять, что путь художника, увы не мой путь и как бы ни было прискорбно это осознавать, я твердо решил, что больше не возьму в руки кисти и буду вести степенную и размеренную жизнь врача. Нервные потрясение пережитые мною за последние дни давали о себе знать вечерними мигренями. Пугало что с каждым разом боль становилась все сильнее и нестерпимее. Вчера, к примеру, я промучился до трех часов ночи, а после заснул тревожным наполненным кошмарами сном. Это не может не беспокоить, но все же во мне есть уверенность что нервное это расстройство в скором времени пройдет, особенно если не бередить раны размышляя о запретном.
Жаль только что головные боли мешают сосредоточиться на занятиях и чтении. Сегодня мне было дурно почти с обеда и увы, я так и не смог как следует вникнуть в статью, которую силился прочитать. Почти полдня я провел в кабинете изучая трещины на потолке под тупую пульсирующую боль в висках. В конце концов мне начало казаться что и голова моя пошла такими же кракелюрами, как покрывающая свод кабинета краска.
Когда же терпеть стало совершенно невыносимо я вынужден был, сообщив Пещерскому о скверном своем самочувствии отправиться домой.
За окном шел дождь, и каждая капля, ударявшаяся о стекло словно гигантский молот отзывалась в моей голове. Я не знал утро сейчас или еще вечер, все мое тело словно исчезло и превратилось в нескончаемое страдание. Казалось, я вобрал в себя все мучения страждущих этого мира. Внезапно что-то выдернуло меня из полусонного забытья и перед моими глазами ясно предстала мрачная страшная и в то же время до жути волнующая картина. То были грешники, низвергнутые в пучину ада. Бесконечные толпы грешников, словно исторгаемые вулканом потоки лавы растекались в разные стороны, окруженные языками пламени и демонами бичующими их плетьми. Я осознал, что срочно, вот сейчас во что бы то ни стало должен написать это на холсте. Не чувствуя уже ни боли, ни сомнений тело мое само мчало меня в мастерскую.
Я быстро понял, что даже самое огромное из имеющихся у меня полотен слишком мало для задумки. Стена. Вот что идеально подходило для столь монументальной сцены. Я потерял счет времени. Лишь мазки краски - черные, багряные, алые носились словно мухи перед глазами. Казалось, это не мои руки наносят множество черточек прямо на стену, казалось, сами они возникают по своей воле сливаясь друг с другом и выводя на поверхности странные узоры, напоминающие человеческие тела и пылающие кострища.
Обессиленный, едва способный пошевелиться, я обнаружил себя сидящим на полу, перепачканным краской с мучительно ноющей болью в каждом мускуле. На стене напротив меня было изображено нечто весьма пугающее и притягательное одновременно. На первый взгляд это были странные линии, хаотично переплетающиеся, пляшущие, кружащиеся в безумном ритме. Однако хорошенько присмотревшись, можно было различить силуэты людей, словно спасающихся от пожара. Я осоловело глядел на это ночное творение и не мог поверить, что подобное создал сам. Да все это не имело ничего общего с привычным нам академическим стилем, да за такое высмеет высоколобая скучная публика. Но я точно знал, — это оно, то, что я искал всю свою жизнь. Новое, безумное, вызывающее ужас и трепет. Главное, что не тоску и равнодушие.
Сколько их сейчас в этом мире, - рассуждал я по пути домой, - всех этих вышколенных академистов, штампующих пейзажи и салонные портреты ради пропитания. Я же создам нечто совершенно невообразимое, то, чего свет никогда не видывал и плевать на критиков и толпу. Впервые за долгое время по телу моему разливалось чувство не просто истинного вдохновения, но и какой-то невероятной и непоколебимой уверенности в собственном величии.
Дома я спокойно отмылся и переоделся и довольно бодро для человека, проведшего ночь без сна, отправился в больницу. Удивительное дело, но кажется даже мигрень как назойливая тетушка, преследовавшая меня последние несколько дней наконец отступила.
День прошел вполне обычно, не считая общей рассеянности, которой я был подвержен всю неделю. Мысли мои неизбежно улетали в сторону живописи и работ, которые я непременно должен написать. Пещерский заметил мое необычное состояние и поинтересовался не болен ли я, и я зачем-то соврал что болен и что мне необходимо провести несколько дней без клиники. На счастье, профессор согласился, а я обрадовался, что смогу полностью сосредоточиться на картинах.
Вечером я помчался в мастерскую, предвкушая как сольюсь в неистовом экстазе с моей невидимой музой и краски снова в бешеном темпе начнут складываться в единую картину. Однако сегодня вдохновение и не думало меня посещать. Я вяло размазывал сепию и краплак по палитре, но не сознавал зачем это делаю, не было той четкости и понимания задумки что вчера. Это вызывало во мне приступ тревоги. А что, если это конец? Что если я выдохся на этом вот настенном шедевре и более ничего не смогу написать? Мысль о подобном повергла меня в отчаяние.
Я начал было крушить холсты и ту немногочисленную мебель, что имела в себе моя мастерская, как вдруг перед моими глазами возникло видение. Это снова были грешники, но в этот раз они спасались бегством от гигантского черного существа с козлиной головой - видимо то был сам Дьявол. Людские тела ничтожно маленькие в сравнении с огромной когтистой лапой чудища неслись врассыпную словно испуганные осы из потревоженного гнезда.
Я судорожно начал делать наброски увиденного и не заметил, как за этим занятием пролетела почти вся ночь. Очередная ночь без сна, но до того ли мне было. Утром я очертя голову бросился в мастерскую Кауфмана, делавшего холсты на подрамниках, и заказал самый огромный из всех возможных. Вид мой должно быть весьма удивил и даже напугал мастера, однако меня, прежде стыдливо скрывающего свое увлечение живописью, это вовсе не волновало. Да! Пусть весь мир знает, что грядет новое слово в искусстве.
На изготовление столь крупного холста требовался целый день, и я не знал, чем себя занять в ожидании. Снова эскизы, наброски - сотни изрисованных листов. Когда наконец поздним вечером в дверь мастерской внесли долгожданный гигантский прямоугольник, едва только грузчики покинули комнату я с жадностью набросился на краски и они вновь заплясали в безумном танце, сливаясь в невероятные узоры на полотне. Да! Это несомненно будет что-то значимое.
...
Прошло уже несколько месяцев с тех пор, как я в первые написал адскую сцену на стене в своей мастерской. За это время мне удалось создать несколько значительных полотен и провести первую в своей жизни выставку. Выставка эта вышла весьма скандальной, чего и следовало ожидать. Большинство критиков словно стервятники набросились на мои работы, газеты пестрели заголовками вроде "от сумасшедших пациентов к сумасшедшим картинам", "психиатр лишился рассудка и начал писать омерзительные картины". Но нашлись и те, кто в состоянии оценить истинное искусство, кто понимает как важно и нужно выходить за рамки скучных академический правил. Они-то, и провозгласили меня пророком новой эры в мировой живописи. У меня появились поклонники, ученики, последователи.
Однако здоровье заметно ухудшалось. Я почти перестал спать, а если сон все же смыкал мои глаза, то кошмары - те самые адские сцены, что я писал, - изводили меня. Я был одним из грешников что мчатся по раскаленным камням, преследуемые потоками раскаленной лавы и дьявольской дланью. Демоны жгли меня на кострах, варили в кипящем масле, пытали раскаленным железом. И все это было настолько явственно что боль, нестерпимая боль пронзала все мое тело.
Из больницы я уволился, солгав зачем-то про переезд в Краков. Интересно слышал ли Пещерский про мою выставку. А может он даже и побывал на ней. Какое же мнение составил тогда этот степенный невозмутимый человек в пенсне о моих картинах. Впрочем, это не имеет значение, ведь Пещерский довольно стар и, как и все старики до ужаса консервативен. Вряд ли он в состоянии оценить новаторские идеи.
Вечером мне стало особенно дурно. Я лежал на кушетке и никак не мог понять - сплю я или нет. Внезапно все вокруг меня - стены, картины, мебель и потолок закружились в кошмарном вихре. Очертания предметов до того исказились, что те перестали быть похожими на себя. Я попытался приподняться на локте и увидел, как из камина вырывается поток огненной лавы. Алая раскаленная река стремительно заливала собой пол. В ужасе я хотел было вскочить и броситься вон, однако тело мое не меня слушалось. Ноги, казалось, были парализованы, а руки судорожно метались в воздухе производя хаотичные движения. Кушетка, на которой я лежал, внезапно взмыла ввысь. Огромные когтистые лапы сжимали ее с обеих сторон и поднесли к жуткой морде отвратительного чудовища. Его змеиные желтые глаза ехидно глядели прямо на меня, а зловещая, источающая невероятный смрад пасть застыла в жуткой ухмылке. Вязкая тягучая слюна капала с гигантских зубов. Я понял, что еще мгновение и буду поглощен этим богомерзким ртом и оттого зажмурился, приготовившись ощутить прикосновение острых склизких клыков. Они вонзались в меня снова и снова, перемалывая плоть как жернова мельницы. Я уже сотни раз должен был умереть, впасть в забытье, но я все чувствовал дикую ни с чем не сравнимую боль. Вот они истинные муки ада - расплата за сделку с самим Сатаной.
Когда я смог наконец открыть глаза комната снова была прежней. Все вещи были на местах, а в камине уютно потрескивал огонь.
Но как подобное возможно? Демоны! Стоит сказать, что к этому времени я совсем забыл и визите к цыганке, и о заклятье, и о Берестове с его историей. Но сейчас нет никаких сомнений, что именно дьявольские силы, призванные в тот проклятый час изводят меня. Нужно непременно снова вернуться к гадалке. Если есть яд, должно быть и противоядие. Наверняка у старухи есть средство, что б снять эти чертовы наваждения.
Однако на следующий день я был слишком разбит, чтобы куда-то ехать. Тело мое болело так, словно и впрямь побывало в пасти у неистового чудовища. Каждое движение давалось с невыносимым трудом, а потому первую половину дня я провел в кровати то разглядывая надоевшую лепнину на потолке, то погружаясь в тревожную полудрему. Мне страшно хотелось спать, но в то же время я до ужаса боялся снов. Ведь мои сны теперь, и кажется уже навечно, наполнены жуткими вещами.
Что бы не быть снова поглощённым кошмарами мне пришлось встать и буквально заставить себя выйти на прогулку. Погода стояла слякотная и промозглая. Моросила белая снежная крупа, а ветер пробирал до костей. Я бродил, закутавшись в пальто по безлюдному скверу и в голове моей, казалось не осталось не одной мысли. Но столь оглушающая пустота была даже приятна. Несмотря на холод мне вовсе не хотелось домой, напротив - я находил особое удовольствие гулять в этом зимнем безмолвии, в эту колющую снежными иглами метель.
Вымощенная камнями дорожка привела меня к воротам кладбища, что было весьма удивительно ведь здесь в самом центре города отродясь не бывало кладбищ. Повинуясь какому-то неведомому чувству, я открыл ворота и зашел внутрь. Со всех сторон на меня глядели старые надгробия - потрескавшиеся, сплошь поросшие мхом, кренящиеся едва ли не до земли. Однако все они отчего то были пусты -ни фамилий, ни дат. Я вглядывался внимательно в каждое, из тех, что оказывались передо мной и видел лишь покрытую заиндевевшим мхом поверхность. Должно быть время стерло имена давно почивших обитателей этого места. Внезапно я увидел свежую могилу и крайне удивился. Холмик земли еще не опал и не ввалился. На нем печально лежали промерзшие белые розы, а на новой, не тронутой разрушением могильной плите значилась какая-то надпись. Снедаемый любопытством я поспешил ее прочесть. Это было мое имя. Я начал судорожно смахивать крупинки снега с надгробия и в тот же миг кто-то ледяной рукой вцепился мне в запястье.
Боль, страх и отчаяние снова охватили меня. Но спустя мгновение я опять обнаружил себя на кушетке у камина. Какой нынче день? Или ночь? Сколько я брежу и сколько мне еще осталось мучиться? Лишь один человек мог дать ответы на эти вопросы.
На утро я взял двуколку и поехал по адресу, где жила цыганка. В этом грязном районе с замызганными домами и покосившимися заборами все было по-прежнему, кроме одного. Дома гадалки. На его месте стоял выкрашенный в желтый цвет старый двухэтажный особняк. Вывески на двери сообщали что здесь располагались мастерская сапожника, ломбард и часовых дел мастер Симонов.
Я несколько раз исходил улицу из конца в конец, но дома, где принимала меня старуха так и не обнаружил. Внезапно из-за угла появился чумазая девочка лет восьми, с виду - цыганка. Быть может это внучка той самой гадалки? Девочка с опаской смотрела на меня, не решаясь подойти ближе. Когда же я попытался достать из кармана монеты, цыганка развернулась и пустилась наутек. Мне пришлось последовать за ней. Мы бежали по грязным, залитым подмерзшими помоями улицам пока наконец она не скрылась во дворе старого покосившегося дома. Хибара эта когда-то была выкрашена голубой краской, но сейчас лишь маленькие ошметки напоминали о былом цвете, в остальном же дом был серый как видавшее много лет и зим дерево. У крыльца на скамейке сидела тучная старуха и беззаботно лущила семечки. Я спросил не знает ли она гадалки, что жила на соседней улице. Старуха бросила на меня недобрый взгляд и жестами показала, что немая. Не солоно хлебавши я вернулся к треклятому особняку, стоявшему на месте нужного мне дома. Сам не зная отчего я надеялся, что мистическим образом гадалкино жилище вернулось на свое место. Но увы желтый особняк все так же смотрел на меня грязными окнами, печально и безнадежно, словно бы говоря - я был здесь всегда, а ты братец совсем свихнулся! Впрочем, это было не далеко от истины.
В отчаянии я помчался в клинику с одной единственной целью - найти Берестова и вытрясти из него всю правду о цыганке и заклятии.
Удивительно, но ни в одной из палат писателя не было. За время моего отсутствия верхний этаж пополнился двумя новыми пациентами. Кроткий низенький старичок и какой-то худой долговязый господин играли на подоконнике в шашки. Каждый раз, когда старичок передвигал деревянный кружок, он радовался и хлопал в ладоши точно ребенок. Никакой стратегии в этом состязании у игроков конечно же не было. Наблюдая за ними, я на некоторое время даже забыл зачем вновь появился в клинике. Казалось все как прежде - будто и не было никаких гадалок, ритуалов, полотен и видений. Лишь по опасливым взглядам, что бросали на меня заходящие иногда в палату сестры милосердия, я понимал, что все изменилось. Видимо слухи о моем странном поведении дошли и до клиники. Но куда же черт возьми подевался Берестов?
На нижнем этаже сегодня было на удивление тихо. Лишь иногда кричал выпью какой-то новенький. Но писателя я тут тоже не обнаружил. Не оказалось его и в подвалах, что по уверению персонала пустовали уже весьма давно. Никто из сестер не мог взять в толк, о котором из пациентов я толкую, никто не припоминал писателя. Надежда была лишь на Пещерского, ведь Берестов лечился непосредственно у него. Неужто профессор выпустил его из больницы? Впрочем, возможно всякое.
Пещерский принял меня в своем кабинете, сплошь уставленном высокими стопками книг. Когда я вошел, профессор, сняв очки устало тер переносицу.
- А, это вы, - он кивнул на кресло, - давненько я вас не видел. Решили вернуться в клинику?
- Нет, не совсем. Я пришел обсудить с вами одного из ваших пациентов - Берестова.
Пещерский удивленно приподнял брови.
- Берестова? Что-то не припомню такого. Это кто-то из новеньких?
- Нет же. Он поступил сюда еще при мне, больше полугода назад. Писатель. Евгений Александрович Берестов.
Профессор снова бросил на меня недоуменный взгляд и стал рыться в папках. Прошло, наверное, минут десять, показавшиеся мне вечностью, пока Пещерский наконец не сообщил раздосадованным тоном что никакого Берестова за последний год к нам не поступало.
Я решил, что должно быть профессор что-то путает от усталости, или документы затерялись.
- Но как же так? Я же лично видел его здесь в клинике, беседовал с ним. Он ведь совершенно точно ваш пациент. Берестов утверждал, что вызвал демонов и те помогли ему писать книги, а теперь преследуют его.
- Нет, нет. У нас определенно не было таких пациентов. Хоть у кого спросите.
- Не может быть! - в отчаянии я едва ли не взвыл.
- Но зачем вы вообще ищете этого так называемого писателя?
- Мне... Мне он очень нужен. Только он может спасти меня, если меня еще возможно спасти.
В этот самый момент я увидел, как из седой головы Пещерского прорастают жуткие черные рога, а лицо профессора превращается в страшную гримасу. Я закричал как загнанный зверь и лишился чувств.
ЭПИЛОГ
Я аккуратно начертил палочку и отложил уголь в сторону. Триста девяносто пятая. Стало быть, прошло тринадцать месяцев. Весьма важно не потерять счет времени. Пока я рисую эти палочки сам для себя остаюсь нормальным, хоть все вокруг и уверены, что я сумасшедший.
Пещерский настоял, чтоб меня поместили в отдельную палату. Что ж здесь весьма сносно, учитывая, что это вовсе не гостиница, а самая что ни на есть настоящая богадельня. Хочу ли я покинуть это скорбное место? Вы удивитесь, но вовсе нет. Здесь я чувствую себя в полной безопасности. Мне приносят еду, бумагу и угольные мелки, которыми я изредка делаю зарисовки. Я гуляю в саду, наслаждаясь цветением вишен в мае и золотом кленов в октябре, я в уединении, но не одинок. Сестры и профессор проявляют обо мне должную заботу. Кошмары отступили, и я вновь могу мыслить ясно. Меня часто навещает Берестов, хоть Пещерский и уверяет, что такого писателя отродясь не существовало и всю его биографию я выдумал сам. Но посудите сами - зачем мне это? Не знаю почему он это делает, быть может, увлекся новомодными методами. Я не стал его разуверять и теперь подыгрываю, скрывая посещения Берестова от профессора.
Евгений Александрович умнейший человек, но он словно Мефистофель, все время хочет соблазнить меня живописью и грядущим величием. Признаюсь, что я, давно уже утратил всякую веру в себя и стараюсь не вспоминать свой короткий и мимолетный успех у своеобразной публики, однако писатель так ловко рисует мне картины будущей славы, что быть может однажды я все же не совладаю с собой и вновь призову демонов.
#ужасы #страшныеистории #мистика #российскаяимперия #хоррор