Он понимал, что опрокинуть, смять немцев ему, конечно, не под силу. «Но жизнь я им испорчу»...
Статья, опубликованная в газете КРАСНАЯ ЗВЕЗДА 16 октября 1942 г., пятница:
Сосед справа
Это было на Юге. Встреча друзей вышла неожиданной, а потому приятной и радостной. Гурин, находившийся на излечении в медсанбате, стосковался по здоровым людям.
— Гуляйте, наслаждайтесь красотой,— кротко советовал ему командир санбата, имевший строгий приказ от командира дивизии подольше продержать у себя контуженного Гурина, заставить его хорошенько отдохнуть. Но тишина приелась Гурину, осточертела. Он сердито говорил: «Я сыт по горло тишиной и красотой».
Мягкий свет закатного солнца окрашивал вершины гор в нежные тона. Облака дымились золотом. В долине курился синий туман. Темные, литые горы венчали ослепительно белые, снежные купола. Гурин сидел на камне дотемна. Вдалеке появилась прачка Фрося. Сложив красные, грубые руки рупором, она звонко, протяжно позвала его:
— Ходить — до дому!..
«До дому, — усмехнулся Гурин и тихонько вздохнул, — где он, мой дом?» В накинутой на плечи шинели он побрел вниз в селение. Голубые дымы костров стлались за плетнями. Тонкий силуэт минарета четко вырисовывался на быстро темнеющем небе. Гурин уже прошел мимо дома с голубыми ставнями, когда кто-то окликнул его. Он остановился в нерешительности. Рослый майор в гимнастерке без пояса, с забинтованной рукой, висевшей на перевязи в косынке, сбежал с крыльца и, обнимая Гурина, заорал оглушительным басом:
— Леша Гурин! Бисова душа...
В сумерках трудно было разглядеть лицо майора. Но по интонации голоса, по «бисовой душе» Гурин узнал старого дружка по военному училищу — Тимофея Куликова, и вскрикнул радостно, весело:
— Тимка!
— Он самый,—смеясь, сказал майор. И повел глуховатого, прихрамывающего Турина в густо заросший сад. Войдя в полосу света, падавшего от костра, он представил его командирам, сидевшим и полулежавшим на траве:
— Алексей Гурин, мой друг. Вместе хлеб-соль ели, вместе учились в полковой школе.—И, всматриваясь в Турина, он тем же веселым голосом сказал: — Прапорщик армейский... Ты все ещё из кубарей не вылазишь!..
Он тормошил Гурина, хлопал его по плечу и, расспрашивая его о друзьях по школе, все приговаривал: «А-помнишь?»
Гурину хотелось сказать своему другу Куликову, что он счастлив... Конечно, со стороны могло казаться иное. Второй год воюет Гурин, а еле-еле дополз до лейтенанта. Но Гурин был доволен своей военной карьерой. Он командовал батальоном...
— Так вот я и говорю, все вы штабисты одним миром мазаны, — раздраженно сказал Куликов, продолжая, очевидно, спор, прерванный появлением Гурина. — Ловко у вас выходит: «пошел», «обхватил», «вошел», «взял в клещи». А попади любой из вас в такое положение, в какое попал однажды я, и тогда другое запели бы. Знаете, гладко вышло на бумаге, но забыли про овраги...
— А по ним ходить, — со вздохом согласился сидевший у костра подполковник. — Это верно. Ведь где нас бьют? Большей частью на стыках. И знаем мы эту прописную истину, по кажинный раз шляпим на этом самом месте. И себя, и соседей подводим...
Гурин с живейшим интересом слушал этот разговор и сказал:
— Вот, вот... И у меня такой сосед попался.
Куликов как бы недовольно взглянул на него: «Дескать, ты куда лезешь?»
— Я еще никогда не слыхал, чтоб сосед хорошо отзывался о своем соседе, — добродушно сказал подполковник.
Гурин сначала явно стушевался. Но, по-видимому, разговор задел какую-то больную струнку в его душе. И он снова, забыв о робости, стал рассказывать о своем батальоне, о своем соседе и о том, как он попал в окружение. И странное дело: как только он коснулся живого, наболевшего, то сразу почувствовал себя хорошо и ярко и образно обрисовал обстановку, прорыв немцев и положение, в котором очутился его батальон...
Воспользовавшись сменой наших частей на одном участке фронта, немцы вклинившись в оборону. Загибая фланги, они продолжали одновременно тактикой таранного удара развивать свой прорыв. Немцы знали, что у них в тылу остались попавшие в окружение советские части, но вбивали клин дальше, оставив на время в покое батальон Гурина. Оторвавшийся от своей дивизии Гурин вначале растерялся. Чувство страха и беспомощности медленно закралось в его душу. Первое его решение было такое: немедля пробиваться к своим. К этому его еще подтолкнула записка от командира полка, соседа слева, тоже оказавшегося в таком же положении и предложившего пробиваться совместными силами.
Гурин установил с соседом связь и ночью получил приказ. Под приказом стояла неразборчивая подпись командира полка, майора него Клинкова, не-то другая. Позывной соседа слева был «Луна». Но первые же действия соседа разочаровали Гурина. Самое драгоценное время для прорыва — ночь — было потеряно. Командир полка — «Луна» — чересчур долго искал точку для удара. К утру он отменил свой приказ и велел пробиваться батальонам отдельными отрядами. Печать вялости и нерешительности лежала на этом его решении. Но приказ есть приказ. Гурин сунулся на прорыв, но, получив сильный удар, отскочил. Он хотел сберечь силы своего батальона, но сосед слева требовал от него пробиваться во что бы то ни стало.
В планах гуринского соседа были и разумные ноты. Но стиль его командования пришелся не по душе Гурину. Сосед слева отдавал приказы, указывал сроки их выполнения, но или мало верил в то, что они будут исполнены, или, желая показать свое недреманное око, от ласк переходил к угрозам. Начальническим голосом он кричал на Гурина: «Помни, трибунал близко...» Или же, наоборот, может быть, желая поднять его настроение, говорил: «Помни, весь мир смотрит на тебя». Каждый свой приказ он заканчивал одной и той же фразой: «Все! Ясно? Кончено!» Но большею частью он кричал хриплым голосом: «Нажимай, нажимай, нажимай». И от этого карусельного крика голова Гурина пухла, он терялся. Заслышав звонок от «Луны», Гурин вздрагивал и менялся в лице. «Нажимай, нажимай, нажимай»,— хрипело в телефонной трубке, и, отведя ее подальше от уха, глядя жалостливым взглядом на лейтенанта Хмару, Гурин шёпотом материл свою судьбу, связавшую его с соседом, с которым кашу вряд ли сваришь.
Он облегченно вздохнул, когда связь с «Луной» прервалась. Теперь Гурин снова почувствовал себя Гуриным, командиром батальона. Опасность увеличилась, но зато у него теперь были развязаны руки, повысилась личная ответственность за судьбу батальона. Он не стал тыкаться впустую в немецкие боевые порядки, а решил выждать. Лейтенант Хмара, сухощавый, жилистый разведчик в кубанке, обрыскал местность на много километров вокруг и доложил Гурину, что на левом фланге у отметки 630 у немцев тонко.
Сообщение Хмары раскрывало перед Гуриным новую возможность—не только прорыва, но и удара по немцам. Он снарядил гонца — поехал Хмара — к соседу слева с изложением своего плана совместного удара во фланг немцам. Хмара вскоре вернулся расстроенный и сердитый.
— Сосед говорит: «Бросьте мудрить. Силенок у вас не хватит. Расколошматят вас, как курят».
Гурин грустно помолчал и вздохнул.
— С глаз долой, из сердца вон,— сказал он. — Ну и сосед!
Он понимал, что опрокинуть, смять немцев ему, конечно, не под силу. «Но жизнь я им испорчу», — думал он. Он считал, что будет с его стороны непростительной ошибкой, - если он обойдет представившуюся ему возможность удара но немцам. Теперь это было вопросом не только его личной чести: ударить по левому флангу и затем пробиться. Его командирская совесть, честь всего батальона, которым он, Гурин, командовал, властно требовали именно такого решения. Но предварительно он собрал командиров рот, чтобы обсудить создавшееся положение и свой план. Он довольно потирал руки и говорил Хмаре, ставя перед ним задачу держать под наблюдением дороги к высоте 630:
— Душа моя... Помни — разведочка, разведочка, разведочка...
Среди командиров рот оказался свой «Луна», как окрестил его Гурин. Это был лейтенант Тимохин, командир третьей роты, нерешительно сказавший: может быть, лучше пробиваться вместе с соседом слева...
— Отставить! — тонким голоском закричал Гурин. Командиры рот переглянулись: что это с нашим Степанычем, человеком, который редко голос повышает?
— Отставить! — выкрикивал Гурин.— Полтора года я воюю, но у меня еще не было такого благоприятного стечения обстоятельств, какое мы сейчас имеем. Или мы воспользуемся данными разведки Хмары и смело, без боязни, выйдем немцам в тыл и ударим по левому флангу, или мы будем вместе с соседом слева только решать одну задачу: пробиваться. Поймите, в том и в другом случае у нас будут потери. Но при первом варианте мы будем драться с пользой для дела. Вот почему я избираю первый вариант боя. Немец думает: Гурин — цыпленок, он побежит в курятник. И пусть так думает, — весело, от всей души засмеялся Гурин.— А я хвост немцу прищемлю и сделаю все, что в моих возможностях, чтоб насолить ему. Мы оттянем на себя немцев. А там, глядишь, и дивизия подаст свой голос, поддержит нас.
И столько решимости и убежденности было в тоне Гурина, во всей его маленькой, коренастой фигуре, в его добром лице, что командиры рот поверили. А поверив, они сумели воодушевить и свои роты.
Бесшумно батальон снялся и, разбившись на три отряда, совершил ночной марш. Выйдя к рассвету к отметке 630, Гурин усиленной ротой пробил тонкую цепочку немецкой обороны и, заняв высоту 630, ударил немцев во фланг. Кочующие минометы и пулеметы создали у противника ложное представление о гуринских силах. Три часа Гурин не давал житья немцам. Он оттянул на себя их силы с основного направления. Он сделал все, что было в его возможности, чтобы спутать им карты.
...Рассказывая, Гурин увлекся, он вновь переживал тот памятный день боя. Он вынул из планшета карту. Подполковник и другие командиры придвинулись к нему. Втроем они склонились над картой. Он рисовал движение батальона, «пирог», который получился в результате его маневра. Командиры слушали его с большим вниманием. И только майор Куликов молчал. Один раз он сердито бросил: «Да ведь твой сосед не мог иначе поступить».
— То-есть как это не мог? —возмутился Гурин.— Мог! Мы свое дело сделали. Если бы у меня был полк,— он смутился и быстро поправился,— если бы мой сосед был другой, а не глупяк, мы бы повернули колесо немецкой операции в другую сторону. Это я точно знаю!
И, разгорячившись и увлекшись, он совершенно не заметил того неловкого молчания, какое разлилось в воздухе. Куликов резко поднялся и неожиданно для себя глухо и тихо сказал:
— Так вот кто был моим, соседом справа...
Он скрылся в темноте за деревьями. Гурин испуганно смотрел на лица подполковника и других командиров, как бы спрашивая: что произошло? Из-за своей глухоты он не расслышал слов Куликова. Подполковник смущенно крикнул:
— Да... Куда вас ранило? — ласково спросил он Гурина.
— Контузило,— ответил Гурин.
И опять наступило какое-то неловкое, странное молчание. Ночь разлилась густая, и звезды горели ярче. Близко за деревьями фыркнула лошадь и чей-то сонный голос крикнул: «Балуй!»
— Куликов был вашим соседом слева,—зевая, сказал подполковник.— Понимэ! Он пробился из окружения, понеся большие потери, потеряв почти всю технику. Ясно?—отрывисто сказал подполковник, явно подражая Куликову.
— Точно,—улыбаясь, отозвался Гурин, и оба засмеялись.
Гурин поспешно простился с командирами, поблагодарив их за гостеприимство. Он долго в темноте искал калитку, но не нашел ее, полез через забор, вошел в палату и заснул.
Едва забрезжил рассвет, он встал и собрался в дорогу. Сложил бельишко в вещевой мешок, натянул сапоги и на цыпочках, чтоб не заскрипели половицы, вышел на крыльцо бедного дома. Хозяин, смуглый, заросший узкой, черной бородой ингуш, стоя на коленях на кожаных мешках, совершал утреннюю молитву. Подняв ладони, он смотрел в ту сторону, откуда всходило солнце. Гурин машинально вынул компас, чтобы проверить направление молитвы.
— Строго на восток, — сказал он и, вскинув мешок за плечи, пошел со двора вниз, в долину. Прихрамывая, опираясь на кизиловую палочку, он шел туда, где слышались выстрелы. (Б. ГАЛИН)
Несмотря на то, что проект "Родина на экране. Кадр решает всё!" не поддержан Фондом президентских грантов, мы продолжаем публикации проекта. Фрагменты статей и публикации из архивов газеты "Красная звезда" за 1942 год. С уважением к Вам, коллектив МинАкультуры.