Просьба №99 (21 августа 1831) 8-го карабинерного полка села Коломна священника Ивана Парвова, поданная исправляющему должность военного благочинного Ретенского погоста священнику Никите Георгиевскому
Во время происшедшего бунта (здесь холерный) в округе 8 карабинерного полка военных поселян против своих начальников, и убиении оных, 13 числа сего июля, с повода того, что я весьма часто по делам службы имел с тем начальством сношения, "был равным образом жертвой" сим зверообразным и немилосердным бунтовщикам; в 3 часа пополудни бунтовщики, схватив меня на берегу реви Ловати, били кольями без всякого милосердия.
Обагренный кровью, лишенный всех чувств, был я стащен в дом свой, уже не имеющий ни одной оконницы, где, по сбитии замков с кладовой и сундуков моих, производился обыск какого-то яду; и, при каковом осмотре, я был под крепким караулом; потом веден был бунтовщиками из погоста в деревню Коломна, с тем мнением, чтобы лишить меня жизни, где привязав верёвкой за ноги к перилам на улице близ канавы устроенным, повторно били меня стягами и кольями жесточайшим образом, после чего отвели в деревню Остратово, в которой спасена жизнь моя некоторыми из прихожан моих, деревни Слугина и Остратово.
14-го числа получил я уведомление, что в ночи разграблен дом теми же бившими меня бунтовщиками, не пощажены даже съестные вещи, заготовленная мною на продовольствие моего семейства, и сосуд с запасными святыми дарами был разбит и разбросан.
Находясь в Остратове, я несколько был безопасен; но страдания мои еще тем не кончились. В четыре часа пополудни толпа буйных злодеев, по двукратном истязании и допросах мне делаемых в присутствии поселян 2-й роты, большею частью мой приход составляющих, по наущению и крику раскольничествующих деревни Залузина поселян, повесили меня стремглав веревкой на казенном магазине, и не внимая просьбам моим, несмотря на льющуюся из ран кровь, оставили висеть более трех часов на оном, откуда снят почти мертвый, и отдан под крепкий караул.
Доводя до сведения о сем несчастном моем положении вашего преосвященства, покорнейше прошу явить ко мне ваше архипастырское снисхождение: удалить меня из того прихода, в котором я столько от бунтовщиков сих безвинно страдал, в котором жизнь моя в величайшей опасности, в котором не уважен мой сан, в котором самое тело Христово было поругано и попрано, и в котором приходе, хотя бы действиям правосудия и истреблены были сии богоотступные и обагренные моею кровью люди; но останется живая мысль мщения в родственниках кровопивцев моих, и на сие мое прошение учинить милостивейшее вашего преосвященства решение.
Далее подробное объяснение
Прошлого июля месяца 13 числа, в 3 часа пополудни военные поселяне села Коломна (в то время, когда я находился на противолежащем берегу реки Ловати расстоянием от своего погоста на полверсты, вместе с дьячком Иваном Юстиновым и сыном своим Иваном), прибежав к моему дому со стягами и кольями, со страшным криком и зверским видом спрашивали у моей работницы меня, и получив ответ, что меня не было дома, в одно мгновение выбили все 8 оконниц; потом с тем же криком устремились искать меня по полям и огородам, грозя смертью всем причетникам, которые бы вступились защищать меня.
Услышав шум и видя бегущих с поля нашего погоста женщин, я с дьячком Юстиновым и со своим сыном, не предвидя никакой себе опасности, побежал по той же стороне реки к своему погосту, располагался против оного по примеру Юстинова, перейти реку, как вдруг увидел свою малолетнюю дочь Марию, на берегу плачущую, и услышал голос жены дьякона Григория Иванова, которая кричала мне, чтобы "я бежал, и что ищут убить меня поселяне".
Почему я ввиду поселян побежал по противолежащему берегу к селу Заречью, надеясь спастись в доме помещицы Карцевой. Поселяне, усмотрев мое бегство, бросились вброд через реку, и первый из сих, унтер-офицер Абрам Антонов, на лошади догнав меня остановил близ самого Заречья; вслед за ним прибежали рядовые: Авдий Родионов схватил за грудь, Василий Емельянов и Иван Кириллов, стягами ударив по голове, сбили с ног, разбили мою голову и обагрили лицо мое кровью; за ними Хрисанф Иванов, Павел Степанов и Даниил Григорьев страшными ударами по груди, рукам и ногам отняли у меня чувства, потащили за ноги по земле, потом сорвав сапоги и подняв на ноги, понесли меня в погост.
Когда же я пришел в память, спрашивал у ведущих меня под руки Хрисанфа Иванова и Ивана Климова: "чего, за что так со мною поступают?", - получил ответ: "за то, что я не пускал прогонять их телят в свое поле, не позволил им самим ходить в погост (со времени появления чумной болезни на рогатый скот у военных поселян села Коломна, я действительно просил ветеринарного врача г. Манакулова, чтобы поселяне села Коломна не гоняли своих телят в наше поле, и тем самым не сообщили заразы нашему скоту, все лето пасущемуся отдельно от поселянского.
Г. Манакулов приказал не токмо не пускать своих в наш погост, но и поселянам с нами вовсе не иметь сообщения. По убиении же Манакулова и по взятии меня из погоста, поселяне, согнав свой скот с нашим, заразили его, и падеж в погосте ныне существует в сильной степени), и что будто бы с убитыми ими начальниками, я был согласен губить людей каким-то ядом".
По приведении меня в дом, при моих глазах, разбили кладовую, и вытащив из сундуки, раскололи на топорами крышки, вскрыли все мое имущество, и когда не нашли нигде мнимого ими яда, повели меня в свою деревню, где неслужащие инвалиды Дементий Феоктистов и Филипп Ксенофонтов, из коих первый, когда я умолял его пощадить мою жизнь, толкнув ногою, привязали верёвкой за ноги, к перилам канавы вместе с лекарским учеником Василием Степановым до полусмерти также прибитым, снова помянутые инвалиды и рядовые Михаил Филиппов, Павел Степанов, Хрисанф Иванов и жена Ксенофонтова Анна Константинова били меня по груди, рукам и ногам стягами жесточайшим образом, некоторые же по голове ногами, и, готовясь нанести решительный удар в голову, неслужащий инвалид Галактион Саввин, получив сам удар стягой по шее, от того удержал.
Отвязав, подняли меня и понесли в деревню Остратово, с тем, чтобы вместе с поручиком Карецким и лекарем Манакуловым, уже убитыми, положить и меня, между тем прочие поселяне на лошадях поехали в штаб бить своих начальников и грабить оный.
По приводе меня в Остратово, увидел я более 100 человек, стоявших около трупов Карецкого и Манакулова, в числе коих около 15-ти человек поселян артиллерийского округа на лошадях с пиками, ружьями и побояшками; когда же провели меня подле сих мертвых, поселяне артиллерийского округа, усмотрев на глазах моих показавшиеся слезы, закричали: "Куда повели его, кладите здесь, все равно и он, что господа", но неслужащие инвалиды деревни Слугина Тимофей Кузькин и деревни Остратова Василий Флоров, двукратно останавливаемые криком сих кровопийцев силою втащили меня в сени старшины деревни Остратова унтер-офицера Филиппа Гаврилова, спасли жизнь мою и в то время, когда два артиллериста со зверским видом, обагрённые кровью, ворвались в сени с ружьем и побояшкой, инвалиды, став перед ними на колени, со слезами отклонили их от гнусного их намерения.
С сеней старшины, вечером, когда артиллеристы и прочие поселяне разошлись по своим домам, Флоров, сопровождаемый Кузьминым, взял меня в свой дом, защищал меня от всех вражеских покушений во время ночи. В 14 число с самого рассвета собрались поселяне в деревню Остратово всей 2-й роты, до полудня шумели и судили "что делать со мною"; защитники моей невинности давали совет "отпустить меня, не вредя мне ничем более", но поселяне села Коломна и раскольники деревня Голузина советовали "убить до смерти".
Наконец, быв ободрены горячими напитками, у поручика Карецкого найденными, и распущением нелепых, вредных мне слухов, "будто бы поселяне села Коломна видели меня метающим яд в колодезя", и будто бы уверения мои в смертности болезни холеры были собственной моей выдумкой, и будто бы я был подкуплен служить панихиду по неумершем цесаревиче, между тем как "он жив, ходит между поселянами в их платье, с отращённой бородой", и прочие слагая на меня нелепости, осудили пытать меня.
Посему дважды выводили женя из дома Флорова в свое беззаконное полчище, дважды давали мне свои глупые вопросы, и не получив согласного с их намерением от меня ответа, отводили обратно.
В третий раз, когда защитники мои удалились, или замолкли, унтер-офицер рабочего батальона №10 Федор Кузьмин, в пьяном виде, извергая мерзкие хульные слова на начальство, обратил внимание всей буйной толпы, ад. 1-й половины 3-го капральства, неслужащий инвалид Евтихий Андреев вместе с раскольниками деревни Голузина рядовым Кириллом Макаровым и неслужащим инвалидом Феоклистом Павловым, ругающих меня перед всеми тут бывшими поселянами, унтер-офицер Кузьмин приказал вытащить меня из дома Флорова, допрашивал о ядах учтиво и приказал "повесить".
В сем случае особенно оказали ревность в исполнении приказания Кузьмина деревни Середки рядовой Захар Яковлев и деревни Климова Кондратий Моисеев, последний принес веревку, а первый прицепил за мои ноги, но не найдя в деревне способного для повешения места, в сопровождении более 100 человек, под командою Кузьмина, выведен был я из деревни к магазину, где по допросе Кузьмина об яде и по моем ответе, что "ни начальство ими убитое, ни я никаких ядов никогда не имели, и намерения губить людей вовсе не было", деревни Залучье служащий инвалид Потап Андреев, не внимая моему прошению "повесить за шею", с помощью Моисеева повесил за ноги на выпущенной из магазина слеге.
Находясь в сем положение более 3-х часов, слышал одни колкие насмешки и ругательства. Рядовой хозяин деревни Голузина Василий Сидоров рвал мою бороду, а Евтихий Андреев и помянутые раскольники кричали: "Давайте плетей и розог"; многие побежали за оными, но когда усмотрели, что я уже лишался всех чувств, и что кровь лилась изо рта, ушей и носа, согласились без боя оставить меня умирать на оной виселице, отступили прочь и пошли по домам.
Кто же меня снял и отнес в дом Флорова, того показать не могу, но слышал от рядового хозяина деревни Остратова Пантелея Спиридонова, что будто бы он, сжалясь надо мною, с помощью своих соседей разогнав оставшихся еще при моей виселице малое число поселян, снял меня и отнес в дом Флорова.
При сумерках дня, по просьбе моей, приведен был ко мне товарищ мой, священник Николай Федоров, пришли ко мне моя жена с детьми, и дьякон, Григорий Иванов, по исповеди и причащению святых Таин, объявила мне жена моя (бывшая в продолжение сего времени у отца своего села Снежского, священника Герасима Иванова), что весь дом наш поселянами села Коломна разграблен; украдено денег 885 руб., 19-ть золотников жемчугу и других вещей на 100 руб., а всей покражи на 1585 р.; при разграблении не пощажены даже съестные вещи, сосуд со святыми дарами был разбит и разбросан, но тело Христово из оного не было высыпано.
На 3-й день, т. е. 15-го числа прибыл резервный батальон; поселяне, чувствуя несказанную робость, оставили меня в безопасности, спокойно допустили отцу моему, села Маркова дьячку Павлу Константинову, приехавшему хоронить меня, взять и везти меня в свой дом, но опасаясь быть в оном, я 2 дня и 2 ночи безвыходно провел в церкви, где получив уведомление от старшины села Коломны Мелентия Дмитрова, что поселяне коломенские "раскаиваются, что меня не убили", я уехал в штаб, деревню Перегино, под покровительство командира резервного батальона майора Толмачева, но, получив и здесь уведомление от жены моей, что поселяне, надеясь на измену резерва, готовятся сделать новое нападение на штаб, вынужден был, испросив у г. Толмачева конвой, отправиться к своему отцу в село Марково.
Послав прошение в его преосвященству 22-го июля, прибыл в Марково и находился по 4-е число августа, лечась от болезни. 4-го августа прибыл я в город Старую Руссу, подал лично его сиятельству графу Орлову с прописанием всех сих обстоятельств прошение, был удостоен милостивого выслушания моей обиды, обласканный и ободренный покровительством его сиятельства, я приехал в моему тестю села Снежи, священнику Герасиму Иоаннову, а 10-го числа августа, по предписанию ко мне майора Толмачева, я прибыл обратно в штаб 3-го карабинерного полка, 13-го в свой дом.
Подал рапорт командующему округом майору Бонческулу с представлением именного списка моих злодеев, по которому все люди забраны и содержатся под арестом. Вступив в отправление вновь моей должности, хотя еще не получил вожделенного здоровья, но по cиe время нахожусь безопасен.