Окончание дела священника 8-то карабинерного полка села Коломна священника Ивана Парвова
1831 года ноября 13-го дня, по указу его императорского величества (Николай Павлович) Св. Синод слушал донесение преосвященного Серафима, митрополита новгородского и санкт-петербургского, с представлением "о награждении старорусского военного поселения 2 дивизии округа 8 карабинерного полка, села Коломна старшего священника Иоанна Парвова, претерпевшего, во время бывшего в том поселении возмущения, жестокое мучение и страдание", в чем удостоверил новгородскую консисторию управляющий корпусом военного поселения генерал-лейтенант Данилов (Павел Федорович).
Он, преосвященный митрополит Серафим, находя, согласно с мнением консистории, священника Первова, за сей важный подвиг его и невинно претерпленное им жестокое мучение, заслуживающим "награждения наперсным крестом", представляет о сем на благорассмотрение Св. Синоду, прилагая список с поданного им "объяснения по сему предмету", и послужной о нем список, из коих явствует:
Прошлого июля месяца 13 числа военные поселяне села Коломна в небытность его, Парвова, дома, прибежав к его дому со стягами и кольями, со страшным криком выбили в одно мгновение все окна, и, узнавши, что его, Парвова, нет в доме, устремились искать его по полям я огородам, грозя смертью всем, которые бы решились защищать его.
Увидев его на другой стороне реки Ловати, переправившись, догнали его на лошади, сбили с ног, и били стягами по голове нещадно, и обагрили все лицо его кровно, за то, что якобы и он согласен был с начальниками, убитыми ими, бунтовщиками, губить людей каким-то ядом.
Потом потащили его в погост, и по приведении его, священника, разрыли все его имущество, и когда негде не нашли мнимого ими яда, то привязали верёвкой за ноги к перилам канавы вместе с лекарским учеником Степановым, до полусмерти также прибитым, вторично били его, священника Парвова, по груди, рукам и ногам стягами жесточайшим образом, некоторые по голове ногами, но по удержании не служащим инвалидом Галактионом Савиным от нанесения решительного удара в голову, отвязав, понесли его в деревню Остратово с тем, чтобы вместе с поручиком Карецким и лекарем Маникуловым, уже убитыми, положить и его.
На другой день, т. с. 14 июля поселяне села Коломна и раскольники деревни Голузина, побуждаемые распущением нелепых слухов, будто бы "поселяне села Коломна видели его, священника, метающим яд в их колодцы, и будто бы уверения его в смертности болезни холеры были собственною его выдумкой, и будто бы он был подкуплен служить панихиду по умершем цесаревиче, между тем, как он жив, ходить между поселянами в их платье с отращённою бородой" и прочими нелепостями, неоднократно водили его в свое беззаконное полчище, давали ему свои глупые вопросы, был допрашиваем о ядах, потом в сопровождении более 100 человек, под командою Кузьмина, выведен был из деревни к казённому магазину, где, по получении на вопрос Кузьмина об яде от его священника ответа, что ни он, ни начальство, ими убитое, никаких ядов никогда не имели и намерения губить людей вовсе не было, был повешен за ноги на выпущенной из магазина слеге, и в сем положении находился более 3 часов.
Рядовой Василий Сидоров рвал его бороду, а прочие кричали: "давайте плетей и розог", но когда увидели, что он уже лишился всех чувств и что кровь лилась изо рта, ушей и носа, оставили его и разошлись по домам.
Кто же снял его, священника, с виселицы, того не помнит. На третий день, т. е. 15 числа увезен он, Парвов, отцом его, дьячком села Маркова, Павлом Константиновым, в дом свой, но и там был не в безопасности, почему, пробыв два дня и две ночи безвыходно в церкви, отправился в штаб под покровительство командира г. майора Толмачева.
Из послужного списка видно, что он, священник Парвов, из духовного звания, по окончанию курса богословских наук в новгородской семинарии,
- в 1817 году октября 22, произведен в упомянутом округе в священника;
- в 1824 г. определен присутствующим в комитет полкового управления;
- в 1829 г. за содействие в обращении раскольников к православной церкви, от епархиального начальства, объявлена ему, Парвову, благодарность.
- В поведении он рекомендуется очень хорошим; в семействе имеет жену и шестерых несовершеннолетних детей; от роду ему 35 лет.
Приказали: "Священника Парвова, за усердное прохождение им должности своей в невинно-претерпленное им жестокое мучение при возмущении, бывшем в старорусском военном поселении, Св. Синод со своей стороны находит заслуживающим награждения наперсным крестом".
О чем доложить Государю Императору и испросить высочайшее на то соизволение предоставить г. синодальному обер-прокурору, князю Мещерскому (Петр Сергеевич), для чего и дать с сего определения к обер-прокурорским делам копию.
Подлинное подписали 11 декабря 1831 года.
Примечание (от редакции РС). К этим словам о. Михаила Яковлевича Морошкина, которому мы обязаны сообщением приведенных выше документов, добавим одну весьма характерную подробность уже из истории Франции.
Почти в то самое время, когда "в глуши новгородских болот и лесов, народ, увлекался дикими порывами и, взводя чудовищные обвинения на лиц дворянского сословия, губил их беспощадно", что делалось в самом центре цивилизованного мира, в Париже?
В конце марта 1832 года в этом городе появилась холера и стала быстро пожирать людей. Число умирающих доходило в иные дни до тысячи человек. В народе стали ходить слухи об отравителях; подозрения были смутны, ни на чем не основаны, но легитимисты дерзнули обвинять самого короля Людовика-Филиппа.
К довершению зла, полицейский префект Парижа издал объявление, в котором говорилось об отраве, как о факте, но вина слагалась на неизвестных злоумышленников, стремящихся заподозрить в этом ненавистном злодействе правительство.
Имея в виду такое официальное подтверждение своих подозрений, народная толпа присвоила себе право обыскивать проходящих и умертвила множество людей, имевших какой-нибудь подозрительный порошок или неизвестную эссенцию.
Дальнейший рассказ написан Петром Николаевичем Дириным
У нас описан факт, что поселяне приходили в Демьянском уезде, в село Петровское, принадлежащее помещице, полковнице А. С. Дириной и что они непременно разграбили бы весь дом Дириной и убили бы ее самую, если бы их скопище не отразили сбежавшиеся крестьяне.
Помянутая помещица Дирина, была моя мать, Анна Сергеевна, и в памяти моей очень хорошо сохранились подробности ужасного эпизода из ее жизни. Полагая, что подробности эти будут небезынтересны и что это был единственный случай, при котором, несмотря на все раздражение и озлобление появившейся толпы, помещица осталась жива и невредима и все имущество ее в полной неприкосновенности.
Естественно, что для этого нужны были важные причины, и действительно таких причин было две: необыкновенное присутствие духа моей матери и огромное влияние, которое она имела на своих крепостных людей.
После смерти моего отца (Николай Петрович Дирин), в 1812 году, в г. Данциге, где он командовал бригадой ополчения, мать моя осталась с тремя малолетними детьми владетельницей села Петровского; при котором состояло более тысячи душ крестьян.
Глубоко проникнутая обязанностями матери и помещицы, она вполне поняла, что достигнуть желаемого благоденствия, как в собственной семье, так и в отношении к подвластным ей крепостным людям, можно было не приказаниями, а собственным примером, каковым она в действительности и служила в продолжение семидесятилетней своей жизни.
Село Петровское находилось в 70-ти верстах от Старой Руссы, на самой границе с военными поселениями. Слух о грабежах и убийствах не замедлил дойти до моей матери, которая в то время жила в имении с одною из моих сестер. Управляющий, находившийся по делам в окрестностях, был избит до полусмерти и где-то брошен.
Однажды утром, в девятом часу, нахлынула на двор дома моей матери огромная толпа поселян, уже отуманенных пролитой кровью; отрядив из среды своей нескольких человек, они послали их в дом, чтобы захватить помещицу.
Мать моя не потеряла присутствия духа и встретила бунтовщиков с обыкновенным своим достоинством.
- Что вам надо? - спросила она.
- Нам приказано тебя взять.
- Покажите приказ, тогда я пойду, но не иначе.
Такое хладнокровие их ошеломило и удержало от обычных убийств; они только отвечали:
- Сейчас привезут приказ.
Что они под этим подразумевали - неизвестно.
Затем потребовали, чтобы мать моя показала им все шкафы, - нет ли яду. Она повела их по всему дому, открывала все шкафы, пробовала все жидкости, чтобы доказать, что яду не было. Это случилось в субботу, день, в который мать моя всегда ездила в церковь.
Она велела подавать экипаж и, замечательно, что никто из разъярённой толпы не позволить себе ни воспротивиться атому, ни сесть рядом с моею матерью: но несколько поселян поместились на козлах и на запятках, и в таком же порядке вернулись по окончании обедни.
За обедней мать моя причастилась и потом велела отслужить по себе панихиду. Во все время службы поселяне не снимали шапок, или стояли спиною к алтарю. Из церкви пришел их увещевать священник, почтенный о. Георгий Медвецкий и с ним заезжий монах; но поселяне их прогнали, объявив, что "им рясы растреплют".
Между тем к толпе присоединилась, дневавшая в ближайшей деревне, партия рекрут. Все время они лежали на дворе и требовали вина, в чем мать моя им отказала. Как ни молода была сестра моя, но и она не потерялась; мученическая смерть обеими дорогими для меня существами выжидалась ежеминутно, и эта пытка продолжалась до 4-х часов.
В 4 часа, мать и сестра услышали, как мятежники стали бить окна в доме, и затем раздались неистовые крики; в эту минуту, как впоследствии рассказывали они мне, у обеих ноги отнялись, и энергия стала их покидать.
Вот что случилось: дворовые люди, видя, что их госпоже угрожает опасность, вынули из амбара, находившееся там прутковое железо, нарубили из него прутьев, разложили в разных местах усадьбы, между прочим, в передней дома, и, по условленному между ними знаку, схватили прутья, разбили окна, и с криком "ура" бросились с разных сторон на поселян.
Это неожиданное нападение навело на мятежников панический страх. Несмотря на свою многочисленность, бунтовщики бросились бежать; их погнали и стали бить дворовые, с такою сметкой вооружившиеся. Мать моя и сестра, ничего не зная, готовятся к смерти, и, между тем, видят, и глазам своим не верят: бегущая толпа с моста, довольно высокого, бросается в воду.
Вбегает горничная с криком: - Барыня, барыня, - наши поселян гонят!
Что почувствовала в эту минуту обреченная на верную смерть и так мгновенно спасенная, нельзя словом сказать, ни пером описать. Прогнав поселян, дворовые люди учредили патрули, всю ночь и на другой день перекликались и стреляли из ружей; все это остановило неоднократно собиравшихся поселян (как сами они потом говорили) покончить с петровской барыней.
Этот же геройский подвиг дворовых людей остановил предумышленный мятежниками сильный набег на город Демьянск.
Замечательно, что во всем имении пропали, похищенные поселянами, только золотые часы моей матери с цепочкою, пара ножниц и мое ружье, тогда как всюду, куда ни являлись мятежники, обыкновенно всё захватывалось и кто только не был из их шаек, тот или погибал под их ударами, или оставался на месте жестоко избитым.
Причина нерешимости поселян была ясна: это бессознательное уважение, которое укоренилось долговременной не укоризненной жизнью моей матери, "настоящей барыни", как ее окрестное население величало.
Да не подумают, что я, как сын, пристрастный ценитель; нет, оно не так: никто во всем уезде не найдётся (какого бы сословия не был), чтобы опровергнуть что-либо из сказанного мною. Со стороны дворовых людей это был подвиг великой преданности; жаль, что он до сих пор остался незамеченным.