Я сидела на кухне, размешивая давно остывший чай. За окном падал мягкий декабрьский снег, укутывая город в белое одеяло. До Нового года оставалось чуть больше недели, а в душе было тревожно и пусто. Телефонный разговор со свекровью всё никак не шёл из головы.
— Петенька, сынок, — её голос в трубке звучал непривычно мягко, — я тут подумала... Приезжай ко мне на Новый год, я твой любимый холодец приготовлю, салатики... Как в детстве посидим, повспоминаем...
Пауза. Та самая, многозначительная.
— А Наташа пусть с подругами отметит, ей же всё равно с нами, стариками, скучно будет.
Я до боли сжала ложечку. Два года замужества, а свекровь словно не замечает, что у сына теперь есть своя семья. Или не хочет замечать?
Пётр тогда промолчал, но я видела, как дрогнуло его лицо. Он любил мать — той особенной любовью единственного сына, выращенного одной женщиной. Галина Михайловна овдовела рано, когда Пете было всего пять. Всю себя она посвятила сыну, и это было понятно. Непонятным было другое — почему спустя столько лет она не может разжать эти объятия?
— Может, правда, сходишь к маме? — я старалась, чтобы голос звучал ровно. — Посидите вдвоём...
Пётр поднял на меня усталые глаза:
— Наташ, ну ты же понимаешь, что это манипуляция? Новый год — семейный праздник. Мы теперь семья. Ты и я.
Он подошёл, обнял меня сзади за плечи. От его привычного запаха защемило сердце.
— Знаешь, что самое сложное? — продолжил он тихо. — Она ведь не со зла. Она просто не умеет по-другому. Ей кажется, что она так проявляет любовь.
Я накрыла его руку своей. Мы молчали, глядя на падающий снег. Где-то в соседней квартире играла новогодняя музыка, слышался детский смех. Обычная предпраздничная суета, только у нас в квартире было тихо и напряжённо.
— А помнишь, как мы познакомились? — вдруг спросил Петя.
Конечно, я помнила. Три года назад, тоже под Новый год. Корпоратив в ресторане, где я работала организатором мероприятий. Их компания праздновала в главном зале, а я носилась между кухней и гостями, следя, чтобы всё шло по плану. Под конец вечера он подошёл — высокий, в чуть помятом костюме, с какой-то детской улыбкой:
— А можно музыку погромче? У нас там люди танцевать хотят...
Я тогда глянула строго:
— У нас регламент. После одиннадцати громкость снижаем, соседи жалуются.
— Жаль, — он не уходил. — А может, тогда хоть вы со мной потанцуете? Тихонечко, не нарушая регламента?
И я почему-то согласилась. Мы танцевали медленно, почти не двигаясь с места, и он рассказывал про свою работу программиста, про любимую собаку из детства, про мечту объехать всю Россию на машине...
— Знаешь, — Петя вернул меня в реальность, — мама тогда была против нашей свадьбы. Говорила, что рано, что надо присмотреться...
— Да, я помню, — усмехнулась я. — Она на нашей первой встрече устроила мне форменный допрос. Про образование, про семью, про планы на будущее...
— Прости её, — он развернул меня к себе. — Она просто очень боится. Боится потерять меня, боится остаться одна. Ей кажется, что любая женщина заберёт меня у неё навсегда.
Я смотрела в его карие глаза — такие же, как у Галины Михайловны — и понимала: нет, не прощу. Не за допросы и колкости, не за манипуляции с праздниками. За то, что она не даёт своему сыну стать мужчиной. За то, что каждый раз ставит его перед выбором. За то, что не хочет видеть, как он счастлив в нашей новой семье.
Телефон на столе завибрировал — снова она. Пётр посмотрел на экран и сбросил вызов.
— Знаешь что? — он решительно выпрямился. — Я сейчас поеду к ней. Поговорю. Раз и навсегда.
— Может, не стоит? — я испугалась. — Сейчас все на взводе...
— Стоит, — он уже надевал куртку. — Иначе каждый праздник будет превращаться в поле боя. Я люблю вас обеих, но так больше продолжаться не может.
Входная дверь хлопнула, и я осталась одна. Села у окна, глядя, как он идёт к машине через заснеженный двор. Высокий, прямой, решительный. Мой муж, который наконец-то готов защищать наше общее счастье.
А снег всё падал и падал, укрывая город мягким белым покрывалом. Где-то в соседних квартирах готовились к празднику, наряжали ёлки, пекли имбирное печенье. Я достала телефон, открыла список дел. Нужно купить продукты, заказать ёлку, достать гирлянды... Что бы ни случилось сегодня, чем бы ни закончился разговор Пети с матерью, мы встретим этот Новый год вместе. Потому что мы — семья. И я буду бороться за это счастье, даже если придётся бороться с женщиной, которая подарила жизнь моему любимому человеку.
Часы показывали семь вечера. Я включила чайник, достала новую чашку. Впереди был долгий вечер ожидания, и оставалось только верить, что он вернётся с миром в душе. А пока можно было помечтать, как мы украсим квартиру, какие подарки положим под ёлку, как проведём этот волшебный праздник...
Просто вдвоём. Как настоящая семья.
Прошло два часа. За окном стемнело, и снегопад усилился, превращая городской пейзаж в размытое белое полотно. Я успела перемыть всю посуду, протереть кухонные шкафчики и даже начать составлять праздничное меню, но телефон упорно молчал.
Наконец, в десятом часу, раздался звук поворачиваемого в замке ключа. Я замерла, вслушиваясь в шаги мужа — по ним всегда можно было определить его настроение. Шаги были тяжёлыми, но ровными.
Пётр вошёл на кухню, стряхивая с волос снежинки. Лицо осунувшееся, но спокойное.
— Замёрз? — я потянулась к чайнику. — Сейчас согрею чай...
— Посиди со мной, — он опустился на стул. — Знаешь, я только сейчас понял, какую ошибку мы совершали все эти годы.
Я села напротив, боясь нарушить этот момент откровенности.
— Мы с мамой говорили четыре часа, — продолжил он, глядя куда-то сквозь окно. — Впервые за много лет — по-настоящему говорили. Оказывается, она до сих пор винит себя за то, что не смогла спасти отца. У него был инфаркт, а она растерялась, не сразу вызвала скорую...
Он помолчал, собираясь с мыслями.
— И с тех пор она живёт в постоянном страхе снова кого-то потерять. Когда я был маленький, она не отпускала меня гулять с другими детьми. В старших классах проверяла уроки и звонила учителям. В институте... — он горько усмехнулся, — в институте она каждый день звонила в общежитие.
— А ты?
— А я научился быть удобным сыном. Всегда соглашался, всегда уступал. Мне казалось, что так я забочусь о ней, оберегаю. А на самом деле... — он впервые за вечер посмотрел мне в глаза, — на самом деле я просто боялся взять ответственность за свою жизнь.
За окном проехала машина, на секунду осветив кухню яркими фарами. В этой вспышке я увидела, как блестят слёзы в глазах мужа.
— Знаешь, что она мне сказала? "Петя, я так боялась, что ты вырастешь слабым, как твой отец. А ты вырос — и стал сильным. Только не благодаря мне, а вопреки".
Он взял мою руку, стиснул крепко-крепко.
— Мы договорились начать сначала. Она обещала ходить к психологу — представляешь? Сама предложила. Сказала, что хочет научиться быть не только мамой, но и тёщей. И бабушкой — когда придёт время.
Я почувствовала, как к горлу подкатывает ком. Столько раз представляла этот разговор, прокручивала в голове злые, обидные слова, которые скажу свекрови при случае... А сейчас хотелось просто обнять эту женщину, которая двадцать лет жила со своим страхом и наконец нашла в себе силы признаться в этом.
— И ещё, — Пётр улыбнулся той самой, чуть смущённой улыбкой, которая когда-то покорила меня на корпоративе, — мама просила передать, что ждёт нас обоих на Новый год. Если мы захотим прийти.
— А ты хочешь?
— Честно? — он задумался. — Я хочу, чтобы мы сами решили. Не потому, что так надо, не из чувства долга или вины. А потому, что мы семья — ты, я и она. И, может быть, пришло время научиться быть семьёй по-новому.
Я встала, подошла к окну. Снегопад почти прекратился, и сквозь редкие снежинки проглядывали звёзды. Город готовился к празднику — в соседних домах мерцали гирлянды, на улице дворники устанавливали нарядную ёлку.
— Знаешь, — я обернулась к мужу, — давай съездим к ней завтра. Просто так, без повода. Привезём мандаринов, поговорим... Может быть, поможем украсить квартиру к празднику?
Он просиял:
— Правда? Ты это серьёзно?
— Абсолютно. Только с одним условием.
— Каким?
— Научишь меня готовить тот самый холодец по маминому рецепту. Раз уж у нас намечается семейный Новый год...
Пётр рассмеялся и притянул меня к себе. От него пахло морозом, снегом и какой-то новой, светлой надеждой.
Через неделю мы втроём сидели за праздничным столом в квартире Галины Михайловны. Холодец удался на славу — мы с свекровью готовили его вместе, и она терпеливо учила меня всем тонкостям. На стене тикали старые часы, отсчитывая последние минуты уходящего года. В серванте поблёскивали ёлочные игрушки, которые мы развешивали вчера, слушая истории из Петиного детства.
— Дети, — вдруг сказала Галина Михайловна, отставляя бокал с шампанским, — я хочу, чтобы вы знали... Я учусь. Каждый день учусь отпускать и принимать. Это непросто, но... — она замялась, подбирая слова.
— Мы знаем, мам, — тихо сказал Пётр. — И мы рядом.
Куранты начали отбивать полночь. Мы встали, чокнулись бокалами, и я поймала взгляд свекрови — тёплый, благодарный, чуть виноватый. В нём читалось обещание: я постараюсь. Мы все постараемся.
А за окном падал снег, укрывая прошлые обиды и страхи, даря надежду на новую страницу в нашей общей истории. Истории о том, как непросто и как важно научиться любить друг друга такими, какие мы есть. Потому что настоящая любовь — она ведь всегда немного своенравная. Как этот снегопад: то утихнет, то разыграется, но всегда укроет землю чистым белым покрывалом, давая шанс начать всё сначала.