Шатен медленно открывает дверь собственной квартиры, тут же провоцируя скрип, из-за чего спустя несколько секунд в прихожей появляется Ангелина. Она, как и всегда, стоит в чёрной растянутой футболке своего парня, держа в руках тарелку. Марк даже не смотрит на Ларину, стреляя взглядом на помещению, лишь бы не встретить эти холодные карие глаза, что непременно захотят исследовать его лицо не предмет «измен».
— Что? Уже в глаза мне стыдно смотреть? Ты опять со своими проститутками где-то был? Кто там следующая? Кристина, Лена, Маша? Козёл ты! — этот истерический голос, сменяющийся на дикий смех с трясущимися руками, вновь бьёт по сердцу, безжалостно оставляя на нём кровоточащие раны. И Ангелина это знает. Знает, что Андрееву больно слышать эти слова, больно видеть её такую, но девушка уже не может по-другому – она привыкла. И Марк бы рад в очередной раз кинуться ей в ноги, прося прощения и изощрённо признаваясь в любви, но голова в миг становится пустой. Тело не слушается, оставаясь в дверях. Звук битой керамики. Возможно, это последняя тарелка, что была в доме, но кареглазому уже всë равно. Он слегка морщит нос и рефлекторно закрывает лицо руками, ожидая пощёчину, которую тут же получает, от чего на душе становится так мерзко и противно, что хочется спрятаться в чёрной коробке и никогда больше не видеть этот прогнивший мир, эту холодную девушку, эти жизненные стереотипы. Юноша обходит брюнетку, идет в гостиную и садится на диван.
— Андреев, я тебя спрашиваю! Неужели ответить нечего?! Я всë таки права! — кричит девушка, вбегая в помещение. — Ненавижу тебя…
А ответить ему нечего. Он здесь задыхается, ему трудно дышать этим приторным запахом роз, мир перед глазами абсолютно пустой, мёртвый, невзрачный, будто Марк и вовсе разучился видеть и чувствовать… А ведь так и есть. Художник, раскрасивший его жизнь яркими красками, остался там, на другом конце Москвы, где есть счастье, где всегда так хорошо и пахнет клубникой, где ему всегда рады.
Каждый раз, возвращаясь в этот мрачный дом, Андреев чувствует себя сломленным, растоптанным, способным только на бесконечные извинения за то, чего он никогда в жизни не делал, лишь бы сохранить ячейку общества. Да вот только ему это давно не нужно. Он хочет жить, мечтать, творить. Хочет просыпаться каждое утро дома, не возвращаясь сюда, чтобы снова уехать, лишь бы не стать жертвой моральных издевательств со стороны Ангелины, которая давно научилась манипулировать этим мягким и податливым человеком. Он хочет смотреть не на бледную девицу, каждый раз закатывающую скандалы, а на тёплый милый комочек, так смешно выглядящий по утрам с непривычно распущенными волосами.
Последние слова, сказанные почти шёпотом, ломают изнутри, забирая даже ту частичку тепла, что каждый раз дарит юноше Олеся . Всë внутри замерзает, разрывая на части, убивая и без того безжизненных бабочек, что так счастливо порхали внутри при виде брюнетки ещё два года назад. Холодно. Андреева знобит, ледяной ветер ненависти пробирает до костей, остужая отключенный разум. Спустя несколько секунд, показавшихся вечностью, Марк внезапно вскакивает с дивана, отшатываясь в сторону, будто его только что током ударило. Расфокусированным взглядом он впервые за время нахождения в квартире смотрит на свою девушку и понимает, что та лишь коснулась его плеча своей холодной ладонью. Прикосновения. Он до безумия тактильный человек. Ему нравится обнимать, соприкасаться ладонями, мимолётно задевать плечом или ощущать на себе чужое дыхание, что для него равносильно фантомному касанию. Но в последнее время кареглазый хочет получать это только от нее, брюнетки с шоколадными глазами и постоянно собранными в хвостик волосами. С ней Марку комфортно, с ней он чувствует себя защищённым. И хотя на людях он старается себя контролировать, почти не пересекаясь с Олесей, то вот с Ангелиной их взаимодействия увеличились в несколько раз, что стало для музыканта невыносимым мучением. И вот сейчас его тело, поддавшись внутренним ощущениям, заблокировало чужое касание, равноценное жгучей боли. А Геле будто всë равно. Она лишь слегка сводит брови к переносице и по обыкновению принюхивается, пытаясь вычислить женский парфюм. Снова это недоверие и недосказанность.
— Я был у Леси, — севшим голосом произносит Марк. — Хватит так делать, пожалуйста, — знает, что она не перестанет, но пытается хоть как-то изменить происходящее.
Пошатнувшись от усиливавшегося головокружения, он опирается на стену и кисло улыбается, пряча внутри боль и обиду. Ларина тут же считывает плохое самочувствие юноши, но не обращает на это ровным счётом никакого внимания.
Леся. Вот она бы тотчас обняла близкого друга и усадила в кресло, вручая чай и градусник с таблетками, ведь не только хорошо разбирается в лекарствах, но и прекрасно научилась понимать, когда Марку плохо, ибо тот сам ни за что не признался, пока не дошло бы до обморочного состояния.
В кармане раздаётся звук уведомления, которое музыкант тут же открывает.
Леся:
Ты доехал?
Отпишись, я волнуюсь
Слабая улыбка мгновенно рисуется на бледном лице, а ресницы вдруг становятся влажными, вовсе убивая эмоциональное состояние барабанщика, ибо Марк сейчас находился на грани истерики, что было абсолютно некстати в данной ситуации. А потому он быстро печатает положительный ответ и разворачивается спиной к Ангелине. Шумно выдыхая, он дрожащими руками смахивает слезы и вытягивается по струнке, дабы сдержать рвущийся наружу крик. Он слышит скрип дивана, а после хлопок двери, ведущей в спальню: девушка ушла, оставив Андреева одного.