Дети, нервы и немного романтики (начало)

1. ВЕРБОВКА

Когда эта идея пришла в мою юную неопытную головку, я решила, что она столь же гениальна, сколь и проста. Меня осенило во время лыжного кросса, неизбежного атрибута зимних занятий по физкультуре, когда наша разношерстная девчоночья толпа, привычно срезав большой кусок дистанции, неторопливо брела по сугробам. Бегали мы, как правило, в лесопарке позади института, а не на стадионе; наша тренерша, располневшая бывшая чемпионка по легкой атлетике Светлана Николаевна, позевывая, засекала время и присаживалась на лавочку, если та не была занесена снегом. Удалившись за пределы видимости преподавательницы, мы сворачивали в лес, где принимались вести задушевные беседы, значительно сбавив темп. Таким образом мы срезали больше половины положенного трехкилометрового круга, не напрягая чрезмерно молодые организмы и интересно проводя время. Прогулявшись сквозь лес и приняв необходимые меры предосторожности, мы выползали на дистанцию недалеко от последнего поворота на финишную прямую. Вот тут надо было честно поработать, чтобы успеть запыхаться при встрече с секундомером! Зато за несколько лет мы попались на обмане всего раза два, и то благодаря “справедливым” прохожим пенсионного возраста, настучавшим тренерше о наших выкрутасах.

Вернусь к идее. Есть у меня занудная черта: все продумывать, планировать заранее, причем заранее чрезмерно. Немудрено, что я, вечно неуверенная в себе первокурсница, в феврале месяце всерьез задумалась о том, как провести свое первое студенческое лето. Я хотела несовместимых вещей: отдохнуть и подзаработать деньжат. В стройотряде горбатиться на прополке свеклы мне не улыбалось. А улыбалась мне работа желательно не физическая, с легким романтическим налетом и хорошей компанией, да и денег много не нужно было - мне ведь тогда сигареты не требовались, из алкогольных напитков я пробовала только шампанское, а кормили и одевали меня пока что родители. Я мечтала о “вертушке” марки “Вега”, которая стоила две весенних и три летних повышенных стипендии да еще семьдесят рублей.

И вот среди заснеженных елей, искрящихся на солнце сугробов и прочего зимнего великолепия я поняла, что мои планы осуществимы: надо ехать вожатой в пионерский лагерь. Детские впечатления тут же напомнили о том, что лучше всего быть именно вожатым - никаких “тихих часов”, ранних отбоев, запретов на дискотеки и прочих дисциплинарных взысканий. Пора влезь в новую шкуру!

Пионерия, равно как и славный комсомол, в котором я состояла, еще дышали, но уже с тяжелым хрипом. Летние оздоровительные детские лагеря поддерживали кое-какие красногалстучные традиции, но все делалось формально, без души. Так что, если терпеть придется только это - не страшно. Я никогда не замечала в себе диссидентских наклонностей, жила и воспринимала родное государство так же, как и большинство его граждан - не сильно задумываясь о происходящем вокруг. Так подросшие дети относятся к родителям: отмахиваются от советов, как от назойливых мух, недовольно бурчат в ответ на замечания, но в глубине души понимают - как бы “предки” ни раздражали, а все ж они родная кровь. Так что, если надо будет носить на груди комсомольский значок и проводить политинформацию - приколю и проведу, это меня не затруднит!

Одно “но” омрачало мое чудесное решение: я боялась войти в этот новый волшебный мир одна, без поддержки, без соратника. А вдруг не получится? Кто-то должен подсказать, кому-то необходимо поплакаться в жилетку. Я еще такая наивная, доверчивая и закомплексованная, мне восемнадцать будет только через два месяца. Я оглянулась вокруг в поисках “жилетки”.

Институт считался “мужским”, девчонок на нашем потоке было всего человек двадцать, и эту двадцатку разбили на две физкультурные группы: “оздоровительную”, куда собрали всех “хроников” и прочих счастливцев, сумевших добыть справки о слабом здоровье, и “основную”, в которой, разумеется, оказалась я, ничем кроме поноса и ангины в детстве не болевшая. “Хроники” в теплом спортзале выполняли простейшие наклоны и приседания, а мы пытались обманом облегчить свою участь на улице. С девочками из других групп нашего потока я была знакома шапочно, только по физкультурным “прогулкам”; две мои ближайшие подружки входили в “оздоровительную” группу, и в нужный момент рядом их не оказалось. А мне нужно было немедленно с кем-нибудь поделиться так сильно взволновавшей меня идеей! Мне срочно понадобилась компаньонка-единомышленница.

Мимо неуклюже прошаркала лыжами Лена Васина, единственная из нашей учебной группы Л-12, которая, как и я, не страдала немощью (или, как и я, не сумела достать нужную справку) и теперь отдувалась в лесу или на стадионе. Из окружающих меня потенциальных счастливых претенденток в мои летние подруги Лену Васину я знала лучше всех. Именно поэтому до сих пор не могу понять, как я преодолела свою робость и, дернув ее за рукав, спросила: “Лен, ты что после летней сессии будешь делать?”

С Васиной мы проучились в группе Л-12 уже полгода, и до сих пор я не испытывала горячего желания познакомиться поближе. Во-первых, она была отличница и “зубрила”. Она могла через пару часов после сданного на “пятерку” очередного экзамена приняться штудировать материал следующего, в то время как я начинала готовиться, как правило, за ночь до предполагаемой сдачи. Во-вторых, у нее была железная сила воли. Она могла неделю питаться несладким чаем со ржаными сухарями, решив вдруг похудеть, а я на диете выдерживала часа три, не больше. В- третьих, Васина жила в общежитии, а там сложилось свое особое братство, свысока поглядывающее на нас, папенькиных-маменькиных деточек. Уже этих различий было достаточно, чтобы дальше предстоящего семинара у нас беседа не заходила. Я завидовала ее упорству, боялась ее грубоватого язычка, ее бесхитростной прямолинейности. Она же, по-моему, считала меня избалованной, ветренной и слишком благополучной.

Тем не менее на мой вопрос она с изумлением ответила: “Не знаю,” - и посмотрела на меня как на страдающую амнезией, забывшую, какое сейчас время года. Однако, выслушав мою спутанную речь, отобрав из этого агитационного ералаша все доводы “за” и взвесив их в свой симпатичной белокурой голове, она осторожно согласилась, что идея неплохая: деньги ей нужны, а физический труд осточертел еще дома.

Васина приехала учиться из поселка Ряпушино в дальнем Подмосковье, где все имели свои огороды, держали скотину, разводили кур и кроликов. Отец Ленки умер несколько лет назад, мать работала учительницей физики в местной школе и вместе с бабушкой-пенсионеркой поднимала на ноги двух дочерей. Ленка, старшая, выросла честолюбивой, упрямой, мечтала заниматься наукой, а не окучивать картошку в огороде, и жить в более цивилизованном месте, чем родной уголок Ряпушино. Однако Васина жалела мать и материально старалась укладываться только в свою стипендию, шумно негодуя всякий раз, когда обнаруживала по возвращении из дома “десятку”, тайком сунутую бабушкой в карман Ленкиной куртки.

Родных Васина, безусловно, любила и уважала, но почему-то не стремилась часто навещать, хотя дорога в один конец занимала всего часа четыре. У нас учились ребята из Омска, Владивостока и даже с Сахалина, многие могли позволить себе поездку к родителям не чаще раза в год и не понимали Ленкиной нерадивости. Но она ни с кем и никогда не обсуждала своих решений, и этим тоже сильно отличалась от меня, вечно прислушивающейся к мнению окружающих.

Васина все свои шаги по-крестьянски тщательно обдумывала, так она поступила и с моим предложением. Только через пару дней я, уже обуглившаяся от нетерпения, услышала от нее: ”Поехали!” Теперь я могла быть уверенной - она не отступит в последний момент, не бросит меня одну на съедение волкам из вожатского отряда.

Таких отрядов в институте было три. Каждый из них носил громкое патетическое имя - “Искра”, “Буревестник”, “Вершина” - и состоял из “костяка” в лице студентов-старшекурсников, уже неоднократно вкусивших прелести вожатской жизни. Собственно, они и диктовали моду в данном коллективе, то есть отряде, именно они разрабатывали политику сосуществования вожатых - детей, вожатых - начальства и вожатых - обслуживающего персонала в летнем лагере. Этот “костяк” обучал новичков, затем оканчивал институт и исчезал из отряда, в лучшем случае оставив грандиозные байки о себе и заезжая время от времени в родной лагерь гостем, в худшем случае - не оставив даже воспоминаний. А бывшие новички становились “костяком”, старожилами, и сами принимались обучать всему, что на практике преподавалось когда-то им. Традиции в каждом отряде при этом сохранялись, но модифицировались: характеры самих вожатых вносили в них коррективы.

У каждого отряда было свое лицо и свой подход к работе. В “Искре” все было слишком серьезно, там действительно воспитывали детей, а не совмещали отдых с зарабатыванием денег, там пели песни о вечной дружбе, играли в “Зарницу”, ставили на сцене трагедии Шекспира и читали шестилетним карапузам на ночь “Властелина Колец” Толкиена.

В “Буревестнике” с детьми, в основном, играли в самоуправление, заключали договора: если нарушать дисциплину, то только вместе с вожатым. Понятно, что ребенку хочется ночью искупаться, влезть в колхозный сад за вишней, смотаться в кино на вечерний сеанс, он хочет свободы, какая бывает, по его представлениям, у взрослых людей. Но если ты считаешь себя взрослым, то выйди утром на зарядку, покажи свою самостоятельность на уборке территории. Не хочешь спать в тихий час - никто силком не заставляет, только веди себя тихо, не мешай другим. Лозунг работы был таков: взрослый человек не только качает свои права, но и понимает свои обязанности.

В вожатском отряде “Вершина”, похоже, раньше всех поняли, что дети хотят отдыхать в прямом смысле этого слова. Дети устали от учебы, от линеек, от смотров строя и песни, от пионерских слетов, классных собраний и прочих мероприятий. И если лагерное начальство требует этих самых мероприятий, а ребят туда не затащишь, надо обращать все в грандиозную шутку. И ругаться с начальством, разумеется.

Когда мы с Васиной на подгибающихся от страха ногах подошли к дверям студенческого профкома, мы, конечно, о подобных тонкостях понятия не имели. Мы даже не знали, как много у нас этих самых вожатских отрядов. Мы собрались отдохнуть и заработать денег, вот умора! Не представляю, как бы я поступила, если бы узнала тогда, что рабочий день мой будет состоять из 24 часов в одних сутках, несколько раз в течение пяти лет мне непременно померещится тюремная решетка, самыми горячими желаниями станут “поесть” и “поспать”, я научусь курить и пить разбавленный спирт, у меня выработается жесткий командный голос и прочее, и прочее… Может быть, я бы предпочла поехать на прополку свеклы. Но мой вожатский стаж составляет теперь пять лет, и еще больше лет я скучаю по этой сумасшедшей жизни, оставшейся в прошлом...

А пока мы с моей зеленоглазой светловолосой подружкой, смущаясь и дрожа от волнения, вступали на новую стезю, не имея о ней ни малейшего представления, кроме романтического бреда о братстве и послушании да полустертых воспоминаний о собственном пионерском детстве.

У дверей профкома Васина отловила какого-то профсоюзного лидера и объяснила горячее желание двух зеленых глупеньких первокурсниц. “Щас, без проблем!” - воскликнул лидер, явно приветствуя наше начинание, и умчался вдаль. Через минуту он вернулся уже не один, а с пухленьким дядечкой, обладателем поросячьих глазок, здорового румянца и нервной жестикуляции. Лидер осторожно поинтересовался, не желаем ли мы пойти в конкретный отряд, работать в конкретном лагере и не ставим ли мы каких-либо еще конкретных условий. Мы заверили его в нашей полной некомпетентности в данном вопросе, после чего, оттеснив лидера, толстячок расплылся в улыбке, протянул руку и с облегчением произнес: “Ну, раз вам все равно, идите ко мне! Я - Разумовский.” О том, что вожатский отряд, куда нас завербовали, называется “Вершина”, мы узнали недели через две, на первом собрании, а о том, что там произошел какой-то конфликт или раскол, вследствие чего образовалось много вакантных мест, и новички были на вес золота, - еще позже, во время работы.

Разумовский, при всей его суетливости, был очень толковым организатором. Он оказался старше нас всего на два года, а уже ходил в “должности” старшего вожатого. Раз в неделю Разумовский исхитрялся находить свободную аудиторию и собирать нас на обучение. Эти уроки посещались всеми с удовольствием: “старики” важничали, показывали стандартные конкурсы, учили нас, как правильно общаться с детьми, делились своими “ноу-хау”, без конца рассказывали невероятные истории, “новички” слушали с разинутыми ртами и, конечно, всему безоговорочно верили.

Мы были заранее немного напуганы предстоящей работой, наслушавшись приукрашенных вожатских баек, но отступать не могли: ведь каждый начинающий уже видел во сне сказочный сосново-еловый лес, и речку с неспешным течением, и весело журчащий родник, и бескрайнее звездное небо, покрывающее уютным космическим одеялом тесную молодую компанию, поющую ночью душевные песни у костра. После подобной психологической обработки мы хотели ворочать горы и совершать подвиги.

2. КОЛЛЕГИ

В конце апреля на очередном собрании решили, что больше “заседать” и заниматься обучением “новичков” времени нет: всем предстояло досрочно сдать сессию, так как к вожделенной вожатской работе надо было приступить уже в первых числах июня. Так что нам с Васиной назначили по опытному напарнику, каждый из которых в процессе работы должен был передать секреты своего мастерства. А чтобы в первый раз не было страшно, нам доверили самый “легкий” в управлении возраст детей - средний, 9-12 лет. Считается, что они уже достаточно взрослые, чтобы понять, что хорошо, а что не очень, и в то же время достаточно маленькие, чтобы не “качать” свои права и подчиняться вожатому.

По старой привычке детей мы называли пионерами. Это слово настолько прижилось в нашем вожатском жаргоне, что употреблялось и употребляется до сих пор по отношению к воспитанникам, даже бывшим.

Почему-то именно первых своих пионеров я совершенно не помню. Мне было с ними неинтересно, хотя я была обязана их развлекать, следить, все ли в порядке, укладывать спать, петь песни на ночь, рассказывать истории, никому не давать в обиду, заставлять их убирать за собой посуду, выгонять на зарядку, выслушивать их не всегда приятную критику, вытирать им слезы и купаться с ними в речке, даже если вода холодная, и я этого вовсе не хочу. Я взяла на себя ответственность за их хороший и безопасный отдых. Ответственность в том числе уголовную.

Надо отдать должное моему напарнику Гере Каранову: он слишком много нервов потратил из-за моей неопытности, но ни разу не прошипел мне в спину какую-нибудь колкость. Я бы на его месте не сдержалась.

Гера был на несколько лет старше нас с Ленкой и выглядел в наших глазах умудренным опытом мужиком, этот имидж подчеркивали и его характер, и манера одеваться, и внешность. Крепкий, жилистый, невзрачный, маленького роста, он вечно носил брезентовую походную куртку, практично-темные майки и штаны из прочного материала. В Гериных необъятно-многочисленных карманах всегда можно было обнаружить самую необходимую именно сию минуту вещь - от иголки с ниткой до топора. Он мог показаться на первый взгляд занудой, так как не просто говорил, а непременно рассуждал, но советы его были мудрыми, как соломонов суд, и дети Каранова любили и уважали. Сначала я даже побаивалась сурового напарника, да и не только его.

Я вообще при возникновении любой мало-мальски внештатной ситуации внутренне впадала в панику. Боялась начинать какой-нибудь конкурс - а вдруг дети скажут, что им не интересно, и разбегутся? Боялась укладывать их спать - вдруг они не послушают, начнут шуметь, хамить? Я знала, что не имею права поднять на них руку, а как по-другому заставить ребенка не хулиганить во время нуднейшей речи начальника лагеря на линейке? Пообещать конфетку?

Именно обещания конфеток и раздавал Ленкин напарник по имени Косинцев Олег, который был невероятно привлекателен - высокий хладнокровный блондин атлетического сложения, этакий Аполлон Бельведерский с вечной печатью загадочной меланхолии на лице. Васина потеряла голову, сон и аппетит с момента их первой же встречи.

Олег любил преподавать нам теорию: “Девчонки, - говорил он своим бархатным голосом, вальяжно развалившись на скамейке возле корпуса, - из двух вожатых, работающих с отрядом, дети любят только одного. Другого они всегда боятся и уважают. Ведь из двоих людей кто-нибудь обязательно добрее! В данном конкретном случае, Леночка, дети выбрали кумиром меня, значит, я буду расточать ласку, потакать им, а ты кричи, ругай. Зато они будут слушаться тебя, а не меня. И когда я уеду на выходной, а подменить меня будет некем, у тебя не будет проблем с дисциплиной в отряде”.

Васина жаловалась мне, что детки Олега все-таки слушаются и обожают. Мой напарник Гера Каранов утешал подругу:
      - Не грусти, Ленка, авторитет Косинцева - дешевый. В критической ситуации его идиллический образ рассыплется, как карточный домик. Дети потом поймут и оценят тебя, так что держи хвост морковкой!

"Потом" Васина не хотела, а "сейчас" стоило красавцу-напарнику зайти в пионерскую палату, как там, словно по волшебству, воцарялась уважительная тишина, или, наоборот, раздавались восторженные вопли. Появление вожатой Лены часто вызывало опасение, замешательство и откровенное нежелание подчиняться. По двадцать раз на дню Ленка взывала к совести пионеров, играющих в запрещенные в детском учреждении карты, или пропадавших последние два часа в неизвестном направлении, и каждый раз получала в ответ словесную оплеуху: “А нам Олег разрешил!” Что ни говори, очень редко пионеры “понимают и оценивают”, кто же их в действительности воспитывает.

В ответ на наши с Герой упреки Олег оправдывался, что сам начинал именно так - рыча на подопечных и бегая за ними по лагерю с высунутым языком. И не надо, мол, вмешиваться в его методику обучения напарницы. При этом Косинцев обаятельнейше улыбался, и нам казалось, что он по-своему, возможно, прав.

Гера и Олег были совершенно разными и внешне, и внутренне, но, как ни удивительно, крепко дружили. Олег покорно сносил все Геркины справедливые нравоучения и обзывал его старым занудой, только когда мой напарник становился совсем уж несносным.

Был у ребят еще один хороший приятель, довершающий это странное трио, - длинный, худой и никогда не унывающий Димка Зотов. Этот несокрушимый оптимист так же не походил на вечно сурового и морализирующего Геру, как и на любующегося на свое отражение в каждой луже Олега. В самую тоскливую минуту, в самой безвыходной ситуации Зотов, столь же некрасивый, сколь обаятельный, упрямо верил в счастливый исход и принимался убеждать всех вокруг в непременном “хэппи-энде”, энергично потряхивая в подтверждение своим черным, как смоль, кудрявым чубом.

Димка работал со старшими детьми, чем сразу же снискал уважение у меня и моей подруги Васиной. Ленка быстро сдружилась с ним и приобрела дурацкую, на мой взгляд, привычку “плакаться” Зотову на Олега.

Васина злилась на Олега за то, что ей тяжело с детьми, за то, что он не обращает на нее, без памяти влюбленную, никакого особенного внимания, и от этой злости еще больше грубила, упрямилась, хмурилась, морила себя диетами и вообще стала похожа на ежа. Но в редкие минуты душевного равновесия она позволяла себе улыбнуться, обычно это происходило в отсутствие напарника. И зря, потому что улыбка у Ленки была потрясающая, по-настоящему голливудская, во все ее тридцать два красивых белых зуба, и если бы Олег почаще видел смеющуюся Васину, может, у них бы что и вышло.

Меня ее ежедневные посещения Димкиной вожатской, почему-то, раздражали. Тоже мне, нашла “подружку”!
      - Заложит тебя Зотов когда-нибудь твоему Олегу! - мрачно предрекала я. - Что ты к нему бегаешь?
      - Он в меня заряд оптимизма вселяет, - заявляла мне Васина. - Тебе-то что, завидно? Димка - классный парень, жаль, не в моем вкусе. Но с ним безумно интересно!
      - Смотри, Олег решит, что у вас с Димкой роман. Упустишь свой шанс!
      - Чего ты кипятишься, Поль?! - искренне изумлялась Ленка. - Ты что, ревнуешь? Так зря! Я Зотова эксплуатирую в качестве психотерапевта: поговорю с ним - и вроде Олега уже не так сильно ненавижу.

Ничуть я не ревновала! Просто в последние дни без особых причин раздражалась, вдруг все начинало валиться из рук, даже смех был каким-то нервным. Дети, похоже, ощущали мое состояние и совсем отбились от рук. Я не могла ничего толком объяснить ни им, ни себе, и чувствовала себя неуравновешенной идиоткой. Подобные ощущения уверенности не прибавляют, и я боялась, что не дотяну до конца смены: плюну на все и уеду домой. “Лечить” меня взялся Гера Каранов.

Гера, как я уже говорила, в отличие от Олега, занимался прямо-таки самопожертвованием. Он готов был взять на себя роль “орущего тирана”, но меня не устраивало быть сладенькой мамочкой именно из-за того, что я опасалась остаться с детьми в этой роли наедине. Они же меня сожрут, растопчут! Гера постоянно вдалбливал в меня: ты можешь, ты не боишься детей, они тебя непременно послушаются, им с тобой интересно, не панибратствуй, не фамильярничай, держи с детьми дистанцию, но будь лучшим другом. Легко сказать! Я очень хорошо помню эту противную внутреннюю дрожь перед каждым обращением к своим подопечным - а вдруг они сейчас рассмеются мне в лицо?

Крепкая мужская поддержка сделала свое дело: отношения с детьми начали налаживаться. Я стала замечать, что Гера не упускает случая лишний раз подчеркнуть нашим пионерам, какая я хорошая, умная, добрая, справедливая, красивая и талантливая. Мне было стыдно, но Гера сказал, что это необходимо для того, чтобы я поверила в себя.
      - Герка, ты - самый лучший человек на свете! - как-то сообщила ему я, пребывая в телячьем восторге. - В конкурсе пародий у меня участвовал весь отряд! И тебя рядом не было! Ты хоть понимаешь, что это значит? Им было весело, а мне не было страшно!
      - Это надо непременно отметить! - оживился напарник. - Я с выходного припрятал пару бутылок сухого вина. Надеремся сегодня после отбоя?
      - Что, вдвоем? Ты, Герка, обалдел: даже самые синие алкоголики пьют по трое! Берем в долю Васину?
      - И Васина будет с тоской взирать на дверь, если мы не пригласим Олега.
      - Раз Олега, тогда и... Зотова? - почему-то последняя фраза мне далась с трудом: голос предательски охрип именно в этот момент.
      - И Зотова! - весело подтвердил Гера.

Около двенадцати ночи, угомонив подопечных, мы потягивали кислый венгерский “Рислинг” из граненых стаканов в Гериной вожатской. Олег по- пижонски кипятил свою порцию с добавлением пары кусочков сахара, гордо именуя свое произведение “глинтвейном”. Димка насмешливо и немного высокомерно объяснял нам, что настоящий глинтвейн якобы готовится из красного десертного вина, специй и фруктов. Гера блаженно мурлыкал “Безобразную Эльзу”, подбренькивая себе на потрепанной в многочисленных пьянках и походах гитаре. Васина с поразительной частотой демонстрировала нам свою очаровательную голливудскую улыбку и не отрывала глаз от Олега Косинцева. Я... Мне просто было хорошо в этой компании, спокойно, надежно, в голове трепыхались ленивые нетрезвые мысли о всеобщем братстве, о том, как вся эта великолепная четверка мне дорога и бесконечно мною любима...

За этой сходкой, конечно, пошли следующие, часто к нам присоединялись и другие приятные люди - приходили, уходили, но мы отныне всегда держались впятером: тесным кружком на общевожатском глобальном празднике, сплоченной группкой перед гневным начальством на планерке или просто маленькой компанией поздним вечером трудного дня в чьей-нибудь вожатской.

Иногда ночью мы пробирались через лес, высокие корабельные сосны шумели над головой, мы спотыкались в темноте об их мощные корни, Олег свистящим шепотом вещал преувеличенно пугающие легенды, мы давились от смеха и хватались друг за друга, чтобы не упасть на неровной тропинке. Лес внезапно обрывался, мы спускались бегом по травянистой круче к узкой полоске пляжа и реке, освещенной призрачным лунным сиянием, на ходу сбрасывая одежду и разбегаясь в стороны: мальчики - направо, девочки - налево. Непередаваемый восторг вызывали в каждом из нас эти ночные купания нагишом в теплой черной густой воде, будоражило ощущение безграничной свободы и в то же время полной безмятежности, невесомости и защищенности, как в материнской утробе. Мы то сближались, дразня друг друга бледными размытыми очертаниями обнаженных тел, то расплывались далеко-далеко в стороны, и река разносила нашу перекличку.

Потом, с трудом разыскав в тусклом лунном свете одежду, зажигали костер и грелись, рассевшись кружочком и болтая обо всем и ни о чем. Часто, вернувшись с ночных “променадов”, мы с Васиной продолжали до рассвета задушевно беседовать, то поднимаясь до философствований, то опускаясь до банальных сплетен. Как, например, все-таки тяжело работать с Олегом! И как замечательно, что первым напарником моим стал Гера.

Я и в самом деле считала, что с Карановым мне повезло. У нас с Герой были похожие взгляды на жизнь, отношение к детям и сверстникам, общие увлечения и представления о проведении досуга. Могло, ведь, получиться совсем наоборот, а работать в паре с неприятным человеком, ежедневно тесно общаться, не показывая своих чувств, очень трудно. Вот Зотов оказался пострадавшим: его напарница Оля Марченко стала частым предметом обсуждения на наших вечерних посиделках. Обычная милая девчонка, общительная, улыбчивая, имела страсть, которую даже не собиралась хранить втайне от других. Оленька тащила все, что под руку попадется: тарелки из столовой, шариковые ручки, теннисные ракетки, вешалки для одежды, в стеклянную банку с водой собирала кусочки сливочного масла, оставшиеся от завтрака, сушила хлеб. Зачем ей все это нужно в таком количестве, она охотно объясняла желающим - Марченко осенью собиралась замуж, родители ее жили небогато, свадьба требовала больших капиталовложений, тарелки и вешалки пойдут Оле в приданое...
      - А масло ты тоже будешь до осени хранить без холодильника? Испортится, ведь! - язвительно поинтересовался как-то у нее Зотов.
      Но Оленьку слова напарника ничуть не смутили. Она объяснила невозмутимо и рассудительно:
      - Не испортится. Я воду холодную два раза в день подливаю. До осени, конечно, вряд ли доживет, - с сожалением вздохнула она, - но не пропадать же добру! Оно ж с кухни свиньям на прокорм пойдет!

Еще Оля сокрушалась, что постельное белье выдают вожатым на руки под расписку: сколько взяли накануне банного дня комплектов, столько и должны вернуть. Не утащишь! Естественно, дети постоянно теряли полотенца, таская их на пляж, пропадали даже наволочки и простыни. Потом-то все эти дешевые тряпки, как правило, находились, но почему-то именно в день сдачи грязного белья в прачечную большинство моих коллег отчаянно ругались с завхозом, которая в каждом из нас подозревала вора и грозилась удержать из и без того небольшой вожатской зарплаты стоимость утерянных вещей.

Подобного Оля уже не могла вынести: мало того, что ей не удавалось приумножить свое добро, тут еще существовала угроза лишения части “собственности” из-за разгильдяйства пионеров! И в очередной банный день Марченко предложила Зотову вообще не выдавать пионерам полотенца, чтоб не теряли. Или выдать одно на двоих. Или только девочкам - они аккуратнее. Ну хотя бы только полотенца для лица: если отдать детям еще и ножные, тогда уж точно потом не отчитаемся перед завхозом! Димка на это покрутил пальцем у виска, и Ольга заткнулась.

Зотов какое-то время пытался убедить напарницу в пользе бескорыстия, даже как-то перевоспитать, затем старался обижать ее насмешками, когда не помогло и это, попытался не обращать на Оленькины странности внимания. Но всему есть предел. Димкины пионеры тренировались перед общелагерным чемпионатом по настольному теннису, и Зотов перерыл всю свою вожатскую, отыскивая коробку с мячиками, которую недавно выпросил у завхоза, пустив в ход все свое обаяние. Почесав в голове, вспомнил, что напарница на днях предлагала складировать весь спортинвентарь в ее комнату. Но Ольга спокойно и невозмутимо ответила, что пару дней назад раздала все мячики детям, небось, потеряли, вот пусть сами и ищут! Каково же было удивление Зотова, когда спустя несколько дней, доставая со шкафа по Олиной просьбе какие-то рулоны гофрированной бумаги, он получил по голове той самой коробкой с мячами.
      - Ты что, по ночам в пинг-понг играешь? - разозлился Димка.
      - Какие мы бескорыстные! - равнодушно пожала плечами Марченко, даже не пытаясь оправдаться.

Наш приятель твердо решил отказаться от работы с Ольгой. Разумовский, выслушав его предложение, сильно не удивился, но велел дотянуть хотя бы смену. Зотов честно “дотягивал”, периодически жалуясь друзьям на новые выходки напарницы:
      - Ведь Ольга неглупая девчонка, симпатичная, детей по-своему любит, не ленивая. Так какого черта она, как клептоманка, тянет все, что плохо лежит? Сегодня отводила пионера в медпункт и приволокла оттуда полсумки бинтов. Я ей говорю: ты что, хочешь кружок санитарок вести? А она меня бесхозяйственным обзывает! Ненормальная какая-то!
      Мы с Васиной прыснули от смеха.
      - Может, она и впрямь клептоманка? - предположил Гера.

      - Помоги мне тогда, Господи! - картинно взмолился Зотов, чем вызвал смех даже у бреющегося перед зеркалом Олега, который всегда к этой процедуре относился чрезвычайно ответственно: ведь любое внезапное сокращение лицевых мышц могло привести к порезу, уродующему его привлекательность.

Разумовский сдержал слово - в июле Оле Марченко дали нового напарника, молоденького Лешку Новикова. Зотов вздохнул свободнее, но остался при этом без отряда - ему пришлось согласиться работать вместо Алексея подменным вожатым.

Мы с Васиной к этому моменту уже ощущали себя бывалыми воспитательницами и горели энтузиазмом снова ринуться в бой. За первый месяц в лагере я избавилась от некоторых комплексов и почувствовала, что могу управлять, даже не сильно напрягая голосовые связки. Меня спросили: с какими детьми хочешь работать в следующей смене? И я выдала свою мечту, не надеясь, что мне доверят, и не думая, что я справлюсь: хочу работать со старшими.

3. ДЕТКИ

На предварительную запись детей по отрядам я опоздала из-за экзамена. Каждый отъезд в пионерский лагерь сопровождался досрочной сдачей сессии. В этом были свои минусы - отсутствие свободного времени на подготовку, и свои плюсы - более лояльное отношение преподавателей. Последние почему-то постоянно пребывали в заблуждении насчет студентов-“досрочников”: якобы стремление сдавать раньше основной толпы возникает только у учащегося с большим багажом знаний по данному предмету. Частенько преподаватель, искренне изумляясь непроходимой тупости “досрочника”, списывал незнание материала на волнение и рассеянность, а уж если рука не поднималась поставить даже “удовлетворительно”, то разрешал нерадивому студенту прийти еще раз в день основной сдачи экзамена без последствий в виде “двойки” в ведомости. Так у меня и вышло с экономикой: надеялась проскочить “на халяву” в конце мая, но преподаватель заметил мое отвращение к сей науке, и мне пришлось сдаться на милость победителя - “двойку” я не получила, но обязалась явиться в последних числах июня и честно сдавать с группой.

Мельком встретившись в коридоре института с коллегами по воспитательной работе, я получила краткие инструкции насчет места встречи, времени отправления и прочих организационных мелочей. Так что следующую партию своих детишек я повстречала за полчаса до отъезда, и отступать уже было некуда. День и так был не жаркий, но меня еще больше затрясло в ознобе, когда ко мне подвалил шаркающей походкой детина двухметрового роста с сигаретой в уголке рта и ленивым вопросом: “Ты, что ли, первый отряд?”
      - К-как твоя фамилия?.. - робко промямлила я.
      - Давыдов.
      - А лет тебе сколько, пионер?
      - Шестнадцать.

Мне было восемнадцать с половиной. Куда меня занесло?! Это чучело не то, что слушать меня не станет - в мою сторону даже голову не повернет, когда ему вздумается прогуляться за территорию лагеря или попить пивка с ребятишками из близлежащей деревни.

“Пойду к девочкам знакомиться,” - решила я, надеясь на утешение после такого потрясения. Большинство девочек ехали явно не в первый раз, друг друга хорошо знали и уже раздробились на разнообразные “кланы” по интересам или еще каким-то непонятным мне пока признакам. Вся эта модно одетая стайка встретила меня холодно и настороженно. Я с ужасом вспомнила, как накануне отъезда покидала в большую сумку всевозможную походную одежонку: потрепанные джинсы, майки, свитера. Куртка моя, в семейном быту называемая “колхозной”, была старой и потертой, стоптанные кроссовки в последнее время самым приличным образом использовались для похода в близлежащий магазин.

Униженная и закомплексованная, я поплелась к Васиной, которую тоже “потянуло на старшеньких”, и ей доверили второй отряд. Ленкины детки мне показались на голову ниже, в десять раз скромнее и в сто раз послушнее моих. С гримасой презрения выслушав мои страдания, Васина кивнула в сторону своих пионерок и резюмировала, чеканя слова и уперев в бока крепкие крестьянские руки:
      - Если эти соплячки рискнут высказать свое мнение о моей манере одеваться, им придется до конца смены ходить строем даже в туалет.
      - Тебя, конечно, Олег приучил корчить перед детьми из себя надзирательницу, но, по-моему, это перебор. Надо же и симпатию какую-то завоевывать.
      - Иди-иди! Обнимайся со своими хулиганами! Целуйся со своими маменькиными дочками! И заодно спроси: они ручками белыми умеют что- нибудь? Ну, пол помыть, что ли, бельишко простирнуть?..
      - Ты, Васина, взбесилась! При чем тут...

Она меня перебила зычным криком: “Втор-рой отр-ряд! Становись!” Я понимала, с чего вдруг моя светловолосая коренастая подруга так завелась: она по полгода копила с каждой стипендии на какую-нибудь дешевую блузочку, а когда навещала мать, то не ходила с нею в театр, а пропалывала грядки или помогала проверять ученические тетради. Озлобленность на жизнь проявлялась в ее грубости, и меня часто спрашивали, как я терплю такое взрывоопасное общение? Я действительно не обращала внимания на повышенный голос, прощала не самые приятные эпитеты, которыми она меня щедро наделяла, иногда глубоко в душе обижалась, но быстро обо всем забывала. Рядом с Васиной у меня появлялось ощущение “как за каменной стеной”, она казалась мне умнее, красивее, наглее и увереннее, с нее хотелось брать пример, и в то же время Ленка была такой же, как я, человеком моего круга - не эталоном и не идолом, слава Богу.

В данной ситуации я с ней не согласилась, однако спорить, как всегда, не стала, а молча направилась к своему автобусу. И вовремя! Иначе пропустила бы увлекательное зрелище под названием “падение авторитетов”. Переросток Давыдов, собрав вокруг себя восхищенную толпу мальчишек, ловя заитересованные взгляды девочек, пытался пускать колечки дыма, и если честно признаться, ему это удавалось. Геры поблизости не оказалось, и я храбро рванулась отнимать “запретный плод” у негодяя, поправшего святую лагерную традицию: “Дети не курят.” Но тут какая-то маленькая худая пожилая женщина в испорченных шестимесячной завивкой кудряшках, оттолкнув меня, вихрем подлетела к здоровяку и стукнула его сухой ладошкой по губам:
      - Алеша, сколько же раз я повторяла тебе, что курить вредно! Немедленно выброси эту гадость! Ну, как не стыдно, ей Богу...

Самое удивительное, что Давыдов послушно выплюнул сигарету, покраснел и молча отвернулся. Тетенька схватила его за руку и потащила ко мне: так в детском саду несмышленого младенчика знакомят с воспитательницей.
      - Я - Вера Ивановна. А вы уж последите, деточка, за моим сыночком! Он бывает непослушным, так Вы сразу бегите ко мне: я его мигом приручу! Вас как зовут? Полина? Алешенька, слушайся Поленьку! Ты понял меня, дегенерат? Побегу. Дела!..

После этой тирады ее словно ветром сдуло, а Давыдов обессилено опустился на корточки и притих.

Подошел Гера в смешной полосатой майке, полоски располагались поперек туловища, как на тельняшке, и от этого мой напарник казался еще шире и меньше ростом. Он спросил:
      - Чего здесь нужно было врачихе?
      - Врачихе?
      - Вера Ивановна Давыдова, врач детского оздоровительного лагеря.
      - А! Сыну по башке настучать приходила за курение. Кстати, нашим пионерам всем по шестнадцать?
      - Ты что, шестнадцатилетних сюда брать не положено.
      - А Давыдов?
Гера усмехнулся горько и презрительно:
      - Она только ради него и ездит в лагерь, боится оставить в каникулы с дружками-уголовниками.
      - Хорошее начало, - мое сердце сжалось в недобром предчувствии. - Ну, тут хоть мамаша налицо: есть, кем напугать. А остальные?
      - Девочки ничего, вон та высокая, с ямочкой на подбородке - Мила Захарова, на нее можно положиться, была в отряде у Семушки год назад. Врать не любит, обо всем имеет свое мнение, командовать не стремится, но все почему-то к ней тянутся. И вообще, Полина, сразу ищи среди них лидера, даже потенциального, - не промахнешься.

Коротко стриженая стройная симпатичная брюнетка Мила нравилась женской половине отряда в той же степени, что и мужской. Согласитесь, такое встретить практически невозможно. Ребята с Милой флиртовали, подставляя подножки, наперебой приглашали танцевать на дискотеках и подбрасывали записочки. Девочки хихикали в уголках, делились секретами макияжа и охотно сплетничали, будто видели в ней не соперницу, а опытную старшую подругу, на которую надо равняться.

Пухлую светловолосую и веснушчатую Катю Ведунчикову тоже все любили, но еще больше уважали за ум и рассудительность. Мальчики, похоже, не испытывали к Кате любовного томления, но эта некрасивая девочка после отбоя рассказывала в мужской палате страшные истории, и пацаны слушали ее, затаив дыхание. К ней первой они бежали хвастаться после выигранного футбольного матча и именно ее во всех случаях выдвигали отстаивать интересы отряда, лишенного дискотеки или очередного купания. Девчонки рядом с Катей начисто лишались жеманности и глупых сантиментов, не стеснялись изливать душу и просить совета.

Среди сильной половины помимо посрамленного Данилова выделялись двое: красивый, самоуверенный парень в грубой рубахе камуфляжной раскраски и кирзовых сапогах с замечательной фамилией Матюков, да еще низкорослый “мажор” Аркаша Смугляков. Они никак не могли существовать в одной команде, настолько различались.

Аркаша, во-первых, был обладателем плейера с маленькими колонками, во-вторых, одевался так круто, что даже завзятые модницы только разевали рты, в-третьих, хвастал своим участием в музыкальных тусовках. Ростом метр с кепкой, он гордо и небрежно припоминал, как месяц назад в каком-то баре повстречал Вячеслава Бутусова, жал ему руку: “Классный мужик, и кстати, не выше меня.” Аркаша был абсолютно не жаден: охотно давал поносить дорогие шмотки или послушать плейер, который тогда был в диковинку, к тому же обыкновенные родители, в основной массе скромные инженеры, боясь воровства, запрещали чадам брать с собой ценные вещи. Вожатых “мажор” слушался, так как считался примерным мальчиком, но поглядывал на нас свысока и тесно общаться не стремился. В лагерь Смугляков попал с двоюродным братцем - дородным и плечистым Колей, верной своей “шестеркой”. Путевки купила на заводе Колина мама.

Матюков, или Матюня, вызывал у меня большие опасения своей приверженностью к анархии, которые, естественно, оправдались. Стоило отвернуться, он тут же, не снижая голоса, пересыпал свою речь нецензурными словечками, как будто к этому его обязывала фамилия. С самого начала я была для него пустым местом, и это меня крайне злило. Девочки на него заглядывались, несмотря на его нарочито небрежный гардероб, - по-моему, он принципиально даже не расчесывался, - и мне не хотелось, чтобы Матюня в приватной беседе презрительно усмехался, называя меня “эта”. Я мечтала для всех детей стать личностью и при явном пренебрежении к своей персоне объявляла войну в одностороннем порядке до полной победы или поражения. Если пионер, в конце концов, начинал обращаться ко мне по имени, выполнять мои приказы, спрашивать у меня совета и делиться переживаниями, это и была победа.

Правильно ли я поступила, объявив негласную войну Давыдову, “мажору” Аркаше, Матюне, независимой Миле Захаровой и всем, поддавшимся их обаянию и влиянию, не знаю. Но как только мы сели в автобус, я словно превратилась в сжатую пружину, пробыв в таком состоянии почти всю смену.

С Аркашей мы нашли общий язык неожиданно просто. В первый же вечер он примчался в женскую палату, где я перед отбоем бренчала на Геркиной бывалой гитаре “Гуд Бай, Америка”. Выяснив, что я могу исполнить еще “Кино”, “Крематорий”, “Алису”, “ДДТ” и прочее, он попытался организовать мои ежевечерние гастроли в мужском крыле, словно заправский продюсер. Не на ту напал! Во-первых, я тут же потребовала высокий гонорар по принципу “ты - мне, я - тебе”: я вас развлекаю, вы, голубчики, мне помогаете хотя бы тем, что не прекословите. Легкий шантаж. Во- вторых, я о своих вокально-инструментальных талантах была скромного мнения и боялась, что ребятки при частом употреблении быстро пресытятся “товаром”, и мне тогда нечем будут их коварно заманивать в свои сети.

С девочками поладить оказалось еще проще. Я хорошо помнила свои детские годы, проведенные в пионерлагерях: “песенники”, девичьи анкеты, примитивное гадание на картах, первые объятия в тесном танце на дискотеке, задушевные разговоры поздно ночью в палате у мальчиков, непременный атрибут ночных посиделок и прогулок под луной - риск быть пойманными на месте преступления, вдруг и совершенно не к месту легкий матерок высоким нежным голосом, первая сигарета, которая кружит голову и дерет горло. Короче, сплошное озорство, жеманство, “сопли и слюни, кругом сердца и ангелочки”, по выражению Матюни. Я над ними посмеивалась, но могла понять: в каждом жесте, слове, поступке с ужасом и стыдом узнавала себя четыре-пять лет назад. Такая же наивная дурочка, трепетно ожидающая, когда ее заметят и оценят...

Девочки хулиганили в меру, выражали свое недовольство не слишком часто, благосклонно слушали мои ночные байки по мотивам Конан Дойла, По, Сименона и русских народных вымыслов, неохотно выползали на зарядку, но ведь выползали в конце концов! Катя Ведунчикова так покорила меня своей серьезностью, рационализмом, бескорыстием и полным отсутствием зависти, что быстро стала моей правой рукой. Я бы доверила ей перевозку миллиарда долларов наличными. С Милой Захаровой мы тоже подружились, общаться с ней было приятно и необременительно, она оказалась умным и тонким собеседником, к тому же предпочитала всегда говорить правду. Сверстники смотрели ей в рот, навязывали дружбу, и Мила ко всем была одинаково внимательна. Разве можно ожидать от таких девчонок неприятностей? Если бы я знала, что примерные мои детки нанесут мне вскоре удар в спину!

В начале смены хорошей традицией в старших отрядах считалось проведение “вечера знакомств”. Романтические песни и задушевные разговоры у костра перед ужином, дискотека по поздней ночи сближали пионеров с вожатыми и друг с другом.

Накануне вечера знакомств мы собрались с Герой в его комнате, позвав на помощь Васину и Зотова, на импровизированный консилиум. Ленке с Олегом предстояло днем позже подобное мероприятие в своем втором отряде, а Димка пришел, что называется, за компанию, - он ведь в июле работал сменным вожатым, и мог пока помогать всем отрядам понемногу. На повестке дня стояли два важных вопроса: как удержать детей от буйного веселья, и как нам самим успеть попраздновать, ведь после отбоя собирались отмечать день рождения Олега?

Ради “вечера знакомств” начальник лагеря Уткин милостиво разрешил перенести пионерский отбой на двенадцать часов ночи. Если вам пятнадцать лет, и вы находитесь в компании таких же нормальных тинэйджеров, подобный приказ покажется вам издевкой и непременно взорвет ваше самолюбие. Можно было предугадать, что начнется в палатах после отбоя: хорошо, если мы хотя бы одного человечка застанем на своем месте.
      - Гер, я больше всего неуверенна в наших пацанах. У Матюни какие-то старые связи среди местных подростков. Они запросто притащат ему спиртного в любом количестве. Представляешь, что будет? - О том, что детки могуть употреблять наркотики, я тогда даже не могла предположить.
      - Придется дежурить в холле и коридорах. Дим, поможешь?
      - О чем речь! Втроем-то точно справимся! - как всегда оптимистично заявил Зотов.
      - Ага! А они у вас в окно пойдут на прогулку, - злорадно воскликнула Ленка.
      - А мы у них одежду отберем, - невозмутимо возразил Зотов.
      - Пьяному море по колено - пойдут раздетые. К тому же на улице тепло, - внесла и я свою лепту.
      - Что же ты, Полина, считаешь их прямо-таки законченными уголовниками?!- возмутился Гера. - Ведь подавляющее большинство - нормальные домашние дети, а по твоим словам они - неуправляемые монстры.
      - Боюсь я, как бы беды не вышло. Лучше перестраховаться. За девчонок я отвечу, а как уследить за мужиками - не понятно.
      - Не дрейфь! Вот что, нам надо сделать так, чтобы они вели себя смирно после двенадцати. Так?
      - И лучше бы они спали, - поддакнула я.
      - Тогда... Тогда...
      После минутной паузы Ленка неуверенно произнесла:
      - Может, их “умотать” физическими упражнениями, чтобы они сами спать захотели? Правда, непонятно, как их заставить?.. Да и нехорошо это как- то.
      - Нормально! - обрадовался Гера. - Этим кабанам работа только на пользу пойдет. И не надо никого заставлять - сами захотят. Мы же не будем им предлагать бессмысленную пробежку по стадиону. Мы поступим хитрее: дадим что-нибудь интересненькое. Осталось продумать детали!

После разговора я почувствовала себя более уютно: план действий был составлен, да и Димка будет рядом. Я вдруг поймала себя на том, что последнее утверждение вызывает во мне непонятный восторг и радостное томление в предвкушении прекрасного завтра. “Ты, глупенькая девочка, сходишь с ума, - решила я. - Уж не влюбилась ли ты в нашего славного товарища? Признавайся!” И тут же испуганно начала оправдываться перед собой, вредной и язвительной: “Ерунда! Какая там любовь! Просто он классный друг. Надежный, интересный, смешной. И все они - и Гера, и Олег, и Димка - прекрасные ребята! Нас связывает общее дело.”

Что я понимала о любви в неполных девятнадцать лет? Мой скудный из-за обилия комплексов опыт общения с мужским полом не позволял мне угадывать чувства других и делать правильные выводы. Об интимных отношениях я старалась не думать, постоянно находясь в борьбе между желанием и страхом. Наверное, такие признания вызвали бы смех даже у моих пионерок, но, к сожалению, а может, к счастью, к сексуальному воспитанию в моей семье отношение было, мягко говоря, ханжеским.

Была еще причина, по которой я прятала голову от любви, как страус в песок. Насколько сейчас я чувствую себя умной и неотразимой, настолько в розовой восемнадцатилетней юности я страдала из-за... да, из-за всего! Например, меня огорчала ординарность моей внешности, или лишняя пара килограммов веса, или недостаток остроумия, или прыщик на кончике носа, или не самый красивый голос на планете. В конечном итоге я чувствовала себя недостойной, хотя безумно жаждала поклонения.
      Но как бы я себя ни убеждала в собственном равнодушии и хладнокровии, все равно три четверти дня моя бедная голова была занята черноглазым жизнерадостным Димкой Зотовым. И завтрашнего дня я желала, в основном, потому, что мой принц должен был постоянно находиться рядом.
      На следующий день утренняя зарядка в первом отряде была дольше и интенсивнее обычной. Предлоги типа “голова болит” и более интимные от девочек не принимались. После завтрака Гера повел основную массу ребят в лес на заготовку дров для будущего костра, а мне нужно было сходить на склад за всевозможной мишурой для украшения помещения для танцев. Девочек я оставила делать наброски и, по-возможности, потихоньку начинать, а сама, выйдя на крыльцо, начала искать глазами помощников из числа “халявщиков”, не пожелавших отправиться по дрова. Вот они, голубчики, лепят в песочнице в окружении восторженной малышни лежачую русалку со всеми женскими анатомическими признаками. Как по закону подлости, самыми ленивыми оказались Давыдов и Матюня, и мне, если честно, дешевле было притащить украшения на своем горбу, чем просить их о помощи.
      - Парни! - многозначительно произнесла я, подойдя поближе. - Пошли со мной в качестве тягловой силы. Больше некому, кроме вас.
      В ответ - тишина. Матюня твердой рукой мастера ласково и увлеченно наносил последние штрихи на обнаженную грудь русалки под хихиканье малышни.
      - Пойдем, Матюша! Нас зовут, - неуверенно произнес Давыдов.
      - Щас. Гляди, гляди! Как я сделал, а? - отозвался “самородок”.
      - Я задержу вас на десять минут, не больше, - предприняла я еще одну попытку, - А детишки ваш шедевр будут охранять.
      - Матюня, не отвяжемся! - опять просительно промычал Данилов. Наверное, он все-таки боялся, что я нажалуюсь матери.
      - Да пошла она! - лениво отозвался Матюков.
      Меня взбесило не столько содержание его речи, сколько тот факт, что он даже не понизил голос, “посылая” меня. Ему было наплевать, услышу я его пожелание, или нет. Не вполне осознавая, что делаю, я приблизилась к песчаному творению почти вплотную и произнесла четко сквозь зубы:
      - Слушайте, вы, озабоченные! Сначала шагом марш по моим делам, а потом я, так и быть, отправлюсь туда, куда ты, Андрей Матюков, мечтаешь меня послать. Только ты мне будешь дорогу показывать.
      Матюня вытаращил на меня свои бездонные серые глаза, и мне на мгновение показалось, что он меня сейчас ударит. Но и он должен был понять, что внутри меня началось извержение вулкана. Давыдов чуть поодаль растерянно утаптывал землю. Я не выдержала первой, нервно развернулась и направилась к завхозу, пытаясь унять внутренний пожар.
      Минуты через две сзади раздались бодрые шаги: “сладкая парочка” пустилась вдогонку. Мальчишки честно и без лишних слов перетаскали необходимый реквизит в холл нашего этажа.
      - Все? - ничего не выражающим голосом спросил Матюня.
      - Нет. Теперь объясни, куда мне отправляться, - ответила я, рискуя нарваться на грубость.
      - Замнем.., - буркнул он и гордо удалился завершать свой песчаный шедевр. Данилов картинно пожал плечами и радостно помчался следом.
      Значит, я выиграла это сражение? Волнение и злоба, душившие меня, уже улеглись, и я почему-то не испытывала триумфального восторга. Матюков - сильный противник. Я так и не поняла его до конца, хотя потом отношения наши изменились: Матюня не делал из меня посмешища и не игнорировал больше, как пустоголового надзирателя. Но при каждом удобном случае пытался своими каверзными вопросами вызвать во мне замешательство. Он признал за мной главенствующую роль, но ежедневно вызывал на словесную дуэль, а я старалась не ударить лицом в грязь и доказать, кто здесь сильнее и умнее.
      Судите сами, насколько я была права, или, напротив, ошибалась, но после такой “школы” испытывать трудности в общении с современными “тинэйджерами” мне не приходилось.
      Боюсь наскучить вам хвастливыми рассуждениями. Пора вернуться к нашему с Герой плану “физического выматования”. После обеда вместо тихого часа, разумеется, с разрешения начальника лагеря, мы всем отрядом отправились в расположенную неподалеку деревню Соколово, куда вела широкая грунтовая дорога. Но мы же искали трудностей, и поэтому путь проложили напрямик: через поле, сплошь поросшее жесткой высоченной травой, а местами - густыми кустиками неустановленного названия. Геру, Димку и мальчиков пустили вперед прокладывать тропу. Смертельно устав в борьбе с природой, мы добрались до сельского магазина, где отродясь кроме водки, пряников и макаронных изделий ничего в ассортименте не было. Пионеры, впрочем, как и вожатые, вечно голодны, и не потому, что в лагере плохая кормежка. Очень хорошая, да и родители с собой надавали всевозможных сухих пайков. Просто молодой растущий организм, находясь целый день на свежем воздухе, требует бездонную бочку килокалорий. Дети ринулись в магазин закупать рюкзаками пряники, а мы с Герой и Димкой остановились перевести дух на крылечке:
      - Ну что, будут спать, как считаете?
      Гера ответил мне безликим голосом:
      - Еще после ужина ожидается дискотека часа на три. Думаю будут. Только у меня другое опасение.
      - Какое? - насторожилась я.
      - Что мы сами упадем часов в десять и попросим подкрепления.
      - Сильно устал, бедненький? - пожалела я.
      - А ты как думаешь?
      На обратном пути мы поддались уговорам и завернули всей толпой в церковь, откуда были с позором изгнаны батюшкой и группой поддержки из числа наиболее активных старушек за недостаток уважения к традициям и реквизиту. Я сделала вывод: нельзя малолетних атеистов пускать в священный храм, даже если ты сам - атеист. Тропу, на которую было затрачено столько сил, отряд одолел уже быстрее, и в лагерь мы добрались к полднику, правда, с трудом держась на ногах.
      У костра все немного приободрились, мы с Герой наперебой пели разнообразные песни, пионеры дружно подхватывали их, и даже Зотов, страдающий абсолютным отсутствием слуха и голоса, пытался подпевать. Также, придерживаясь плана “физического выматывания”, вожатые, превозмогая натруженные организмы, вместе с детьми играли в “казаки-разбойники”.
      - Праздник продолжается! - провозгласил Гера после ужина.
      Какой там праздник! Всю дискотеку мы пасли наших подопечных, периодически забегая в корпус проверить палаты, туалеты, постоянно пересчитывая наши “души”, ритмично дергающиеся в расцвеченном полумраке, пытливо вглядываясь в невинные детские лица: все ли на месте?
      - В двенадцать - отбой. Я понимаю, вы уже не маленькие, чтобы вас так рано укладывать спать, тем более, вы сегодня слегка перевозбудились, так что спокойненько разойдитесь по кроватям и травите душеспасительные истории хоть до утра, - сердечно пожелал Гера.
      - Я что-то устала, - томно произнесла Мила Захарова. Схожу в душевую и - баиньки.
      Девчонки ее дружно поддержали. Мальчики, позевывая, лениво шлялись по мужской половине коридора, вяло пререкаясь, в какой палате будет читать сказки на ночь Катя Ведунчикова. Однако хитрый и пробивной Аркаша Смугляков уже сбегал к девочкам и заручился ее согласием. Данилов сунулся было “проведать мамочку”, но Гера твердо посоветовал подождать с визитом до утра. Алексей обиженно улегся в постель и демонстративно закрыл глаза. Все шло своим чередом, меня тоже клонило ко сну, и в воздухе не ощущалось никакой тревоги. Основная часть девочек плескалась в душе, я слышала шум воды и их голоса, предвкушая “взрослые” ночные посиделки на праздновании дня рождения Олега.
      Ровно в двенадцать все пацаны были на местах, а я отчаянно стучала в запертую дверь душевой с воплями о моем иссякшем терпении и о том, что глупые девчонки таким образом не отвертятся от укладывания в кровать. Мне в ответ доносилось: “Сейчас! Выходим уже!” Но минуты текли, подошел бледный, усталый, чем-то удрученный Гера и проорал в щель что-то нелицеприятное. Наконец дверь распахнулась и на меня вывались румяная, распаренная Мила.
      - Как можно так долго мыться? - возмутилась я.
      Гера принял у меня эстафету, подхватив Милу за плечи, и не предвещающим хорошего голосом попросил ее дыхнуть. Тут и остальные вдруг начали весело каяться:
      - Прости, Полина, мы тут слегка выпили. Но ведь никто не узнал!
      Как будто это было самым главным! Рассовав всех по палатам, я испуганно спросила Геру:
      - Мы что, не тех пасли?
      - Скорее не всех, - мрачно резюмировал он.
      - И что теперь делать?
      - Ничего. Спать крепче будут.
      - Гера, они говорят, что привезли две бутылки шампанского еще из дома и выпили их всей толпой.
      - Значит, тем более, ничего не случится.
      - Но ты же видел, как их развезло с такого небольшого количества алкоголя? Да еще душ этот жаркий... У них же организм не привык!
      - Пусть только попробуют завтра не выйти на зарядку! - прорычал Гера и ушел к себе, оставив нас с Димкой на карауле.
      К часу ночи полумертвые от усталости я, Гера и Зотов приползли в вожатскую к Разумовскому. Ему, как старшему по должности, полагалась самая большая комната, и к тому же отдельная, в то время как мы все жили по двое. В состоянии крайнего утомления и хронического недосыпания, по-моему, пребывало большинство вожатых. Веселья не получилось. Мужики уныло пили водку, толкая вялые тосты за здоровье именинника, шутки подвисали в воздухе, большинство дам вымученно потягивали шампанское, в глаза хотелось вставить спички, чтобы они не закрывались. Часа через полтора потихоньку все расползлись. Васина, с которой я делила вожатскую, покинула хмурое собрание минуты на три раньше меня. Когда я добралась до кровати, подруга уже спала...
      Года через четыре мы встретились с повзрослевшей Милой у общих друзей и после этого еще несколько раз пересекались. Естественно, в какой- то момент мы перешли на воспоминания, то едва не рыдали от смеха, то вдруг становились серьезными, задумчивыми. Мила сообщила, что случайно повстречала Смуглякова на собственной иномарке в компании шикарных девчонок. Аркаша ее не узнал. Катя Ведунчикова около года сидела на жесткой диете и стала прямо-таки тростиночкой, однако, испортив себе желудок. Зато от кавалеров теперь просто нет отбоя. Давыдов сел за попытку изнасилования и разбойное нападение, совершенное, как говорится, “по пьянке”. Не уберегла мамочка. Про Матюню Мила ничего не слышала.
      - А помнишь, Милка, как вы наклюкались шампанским вдесятером? Вас потом не тошнило, бедненьких? - рассмеялась я.
      - А кто тебе сказал, что это было шампанское? В Соколовском магазине продавалась только водка.
      - Так... И сколько вы выпили этой водки?
      - Бутылки две. Или три, не помню точно. Ладно, Поленька, не напрягайся! Мы же не умерли, и никто ничего не узнал.
      “Поделом тебе, дурочка наивная! - с досадой подумала я. - Сколько раз клялась в душе, что с пионерами будешь жить впредь по принципу “доверяй, но проверяй”! Сколько раз ты попадала впросак, и только случай отводил от тебя беду! Но продолжаешь смотреть в их честные невинные глаза и съедаешь любую лапшу, которую повесят тебе на уши.”
      - Мила, ты же никогда не врешь, это все знают.
      - Не вру, - подтвердила эта хитрюга с ангельским личиком, - но в тот раз сделала исключение.
      А я до сих пор терзаюсь: почему ни я, ни Гера, ни Димка не догадались зайти в этот дурацкий магазин, и почему деревенская продавщица разрешила купить водку несовершеннолетним?

4. МЛАДШИЕ

У каждого вожатого есть любимый детский возраст. Ну, со мной все понятно. Друзья часто выражали мне свое восхищение тем, как я справляюсь с современной “золотой молодежью”. Я с ложной скромностью заявляла, что до Макаренко мне далеко, а вот мое изумление всегда вызывали те, кто предпочитал работать с самыми маленькими. Плюньте в лицо тому, кто скажет, что это просто. Работу воспитателя детского сада, на мой взгляд, надо приравнять по сложности к труду шахтера в забое. По крайней мере, у меня младшие дети всегда отнимали гораздо больше душевных и физических сил, чем старшие.
      Старшие должны меня слушаться, но могут быть со мной не согласны. Я объясню им свою точку зрения, и если они примут мои условия - больше мы к этому не вернемся. Для младших я права всегда. Я попрошу их о чем-то, они согласятся и через минуту забудут о нашем договоре. Я снова разъясню, они покивают головами и опять забудут. Я разозлюсь, они испугаются, а через минуту... Правильно, заколдованный круг.
      Старшие уже стали сильными и ловкими, за них не так страшно. А когда я вижу рядом хрупкое слабенькое тельце лет семи, мне боязно отпускать ребенка хотя бы на шаг от себя. Наверное, воспитание малышей - не моя стихия.
      А для Веры Астратовой таких проблем не существовало. Она была удивительным человеком: изящная, невероятно женственная, очень добрая, и в то же время обладающая железной силой воли. Дети ее обожали и беспрекословно повиновались во всем. Еще бы ее не любить! В Верочке малыши находили вторую маму. Каждый год, каждую смену в ее отряд попадали пять-семь энурезников, чьи взволнованные родители просили водить чадо в туалет в определенное время. Одного следовало будить в одиннадцать вечера, другую - в час ночи, третьего - около четырех утра, четвертого - в половине шестого. И Верочка исправно заводила себе будильник на час, на четыре, на половину шестого... А около восьми приходила на утреннюю вожатскую планерку.
      Как-то она взяла подряд два выходных дня и уехала на свадьбу к подруге. Напарник Веры, остроумный и неунывающий Сашка-Апельсин, прозванный так из-за своего неизменного ярко-оранжевого жилета, похожего на униформу дорожных рабочих, заленился выполнять график ночной побудки, за что и поплатился. Апельсин решил сэкономить свое время и развел всех нуждающихся разом в половине двенадцатого ночи по туалетам: мальчики - налево, девочки - направо. А наутро, злобно чертыхаясь, на пару с уборщицей менял постельное белье на пяти кроватях и сушил матрацы.
      Вообще-то, рыжего, вечно взъерошенного Апельсина тоже все любили. Если Верочка постоянно занимала детей традиционными играми, то Сашка был знатным выдумщиком. И он не удовлетворялся масштабами своего отряда. Его сценарии иначе как бредом с первого взгляда назвать было нельзя. Но почему-то все, что он организовывал, проходило на “ура”. На протяжении целой смены функционировал придуманный им “кружок вырезания кружков”, где дети разного возраста изощрялись в собственных фантазиях: из чего еще можно изготовить обыкновенный кружок. Их выпиливали из фанеры, выжигали, вырезали из листьев деревьев, выплетали из соломы, выкладывали из одежды, лепили из песка, даже рассаживались в круг. Каждое изобретение сопровождалось докладом с шутками-прибаутками и громом аплодисментов.
      За лагерной оградой находилось засеянное рожью поле, на окраине которого располагался загадочный оазис с голубой табличкой “опасная зона!” За хлипким забором возвышались белоствольные березы, суровые старые ели, таинственное место возбуждало множество пересудов. По легенде, лет сто назад в близлежащей деревне Соколово коровы заболели какой-то звериной чумой, среди них начался мор, и жители, не желая распространения заразы, похоронили их возле леса и огородили опасное место, которое отныне стали называть Коровьим кладбищем. По слухам, за оградой Коровьего кладбища росли грибы-мутанты чудовищных размеров, а случайно забредшая коза, пожевав тамошней травки, родила двухголового детеныша. Старшие пионеры обожали рассказывать друг другу по ночам страшные истории о проклятом месте, а уж младшие вообще непритворно верили всему, чем их пугали.
      Сашка-Апельсин решил бороться с детскими страхами и организовал вечерний митинг памяти славных буренок. Всем лагерем, не поленившись притащить с собой трибуну, мы пришли к Коровьему кладбищу, где была изложена новая, доподлинная история трагической гибели умных и преданных животных.
      В 1917 году в деревне Соколово после ожесточенных боев с проклятыми белогвардейцами остановился на ночлег отряд бойцов Красной Армии. Они были утомлены, кони требовали отдыха, нужно было перевязать раны. Глубоко ночью белые решили подло напасть на мирно спящих противников. И перебили бы они безоружных красноармейцев, если бы не коровки, пасшиеся за околицей села. Буренки громко и протяжно замычали. Наши проснулись и отбили деревню у врагов. Но оставшиеся в живых беляки затаили злобу; они, переодевшись пастухами, пробрались в коровник и отравили сено. Так мучительно погибли героические животные. Память о них будет вечно жить в наших юных сердцах!
      Малыши серьезно слушали, раскрыв рот, но затем, посмотрев на умирающие со смеху старшие отряды, вдруг поняли, что все это - веселая шутка, и включились в игру. Дети из кружка “умелые руки” выполнили особое задание - изготовили из пластилина памятный коровий бюст, к которому остальные затем трогательно возложили букеты полевых цветов. После был концерт, где каждый отряд инсценировал свою версию давних событий. Теперь малыши, проходя мимо Коровьего кладбища, не скрещивали суеверно пальцы и не оглядывались с опаской.
      С Сашкой всегда было интересно и нам, сверстникам, и тем более детям. Но в отличие от последних, вожатых иногда начинали раздражать кишащие в Апельсиновой голове и вечно рвущиеся наружу идеи. В такие моменты кто-нибудь непременно упоминал, что всегда довольной и смеющейся круглой Сашкиной рожице не мешало бы время от времени менять фасад. Вот, видимо, и “накаркали”.
      Один раз в своей вожатской жизни Апельсин был безумно напуган. Мы сидели за ужином. Его отряд в тот день дежурил по столовой, и Сашка задержался с пятью своими пионерами убрать со столов посуду. Оставшиеся его дети уже ушли в корпус вместе с Верой Астратовой. Погодка была мрачной: ползли черные тучи, вокруг громыхало, небо расчерчивали грозовые блики, вот-вот должен был начаться прямо-таки вселенский потоп. Мои дети вяло дожевывали свои порции, атмосфера была угрюмой. И тут тишину взорвал отчаянный вопль Кошелька - плотненького краснощекого мальчика из Сашкиного отряда, всегда улыбающегося, похожего на свинку-копилку. Он ворвался в столовую в состоянии крайнего возбуждения, кинулся к Апельсину и проорал:
      - Там Витьку Сомова молнией ударило!
      Все застыли от ужаса. Апельсин побледнел и промямлил неслушающимися губами:
      - Как, молнией?..
      - Ну, так! Сильно, - расстроился Кошелек.
      - Ты уверен?
      - Да вон он, на лавочке лежит! Побежали!
      Сашка поднялся плавно, как во сне, и спросил, заикаясь:
      - И к-как... он?
      - Плохо. Лежит, плачет.
      Апельсин облегченно схватился за сердце: плачет - значит, живой! Поседевший вожатый пулей вылетел из столовой, спотыкаясь о ступеньки.
      Кошелька тут же обступили со всех сторон с расспросами: как же такое могло приключиться с несчастным Витькой Сомовым?
      - А просто! - бодро начал мальчуган, довольный таким вниманием со стороны взрослых. - Они подрались с Вовкой Коноплевым, и Коноплев его стукнул своей курткой спортивной.
      - Ну, ну, а молния? - дрожали благодарные слушатели от нетерпения.
      - Вот я и говорю: куртка была на “молнию” застегнута, а “молния” железная, тяжелая. Если стукнуть - знаете, как больно будет!
      Апельсин не убил Кошелька. Он даже не разозлился, хотя и не рассмеялся. Только устало пожал плечами и тихо удалился к себе. На утренней планерке перед нами, слава Богу, предстал прежний Сашка - гениальный генератор идей и неутомимый весельчак. С нервами, как и с чувством юмора, у него оказалось все в порядке.
      Подобные курьезы происходили не только из-за неподдающейся объяснению детской логики, но и из-за неповторимого произношения некоторых слов. Гера как-то проходил мимо корпуса, где находились спальные комнаты младших отрядов. В распахнутом окне второго этажа, держась за оконную раму, корчила рожицы светловолосая девчушка лет семи.
      - А ну, слезай с подоконника! - строго сказал движимый благородными порывами Гера. - Что ты там стоишь?
      - А у нас Светка упала! - гордо сказало дитя и лучезарно улыбнулось.
      - Какая еще Светка? Откуда упала? Что ты чепуху несешь? Слезай сейчас же! Где твои вожатые? - Герино терпение начало потихоньку лопаться.
      - А наш Саша ее понес. Не знаю, куда. - ответила девочка, присаживаясь на подоконник. Мой напарник догадался, что она из отряда Апельсина, который куда-то унес какую-то Светку, видимо еще одну свою пионерку.
      - А откуда она упала? - поинтересовался Гера.
      - Отсюда, - глупо хихикнула маленькая белокурая бестия.
      - Как, со второго этажа?!
      - Да. Она тут стояла, на окне, потом ветер подул - она и упала.
      “У этого ребенка, похоже, не все дома, - подумал Гера, - иначе с чего бы ей так веселиться. А Апельсин, похоже, понес девчонку в медпункт. Неужели перелом? Тогда где же была напарница?”
      С этими тревожными мыслями он поднялся к малышам на второй этаж и позакрывал окна в палатах на задвижки. На обратном пути нос к носу столкнулся с румяным, круглолицым Апельсином, который выглядел подозрительно жизнерадостно.
      - Обошлось? - с облегчением воскликнул Гера. - Как девочка, здорова?
      - Которая? У меня три человека в изоляторе, - улыбнулся в ответ Сашка.
      - Которая из окна выпала.
      После паузы Сашка, нахмурившись, процедил:
      - Кто выпал? Что здесь произошло?..
      Разбирались они недолго. Белокурый ангел был призван к ответу за введение в заблуждение вожатого шефствующего отряда. Девочка возмутилась и воззвала к Саше:
      - Ну ты же сам ее с земли поднял и унес! Мы тебе кричали еще, что она выпала, ты пришел и унес!
      - Кого?
      - Да Светку же!
      Апельсин картинно закатил глаза и вздохнул с облегчением:
      - Комарова! Сколько раз тебе повторять надо: не “светка”, а СЕТ-КА! Сетка от комаров. Запомнила?
      - Запомнила. Светка от комаров.
      Противокомариные сетки приколачивались на деревянную раму и вставлялись в отрытые окна по вечерам. Рамы были легкими и вполне могли от сильного дуновения ветра вывалиться. Именно это интересное событие и пыталась пересказать Гере маленькая Юля Комарова.
      С младшими пионерами вообще-то надо было постоянно держать ухо востро, они могли своими вопросами специально, или чаще нечаянно, вогнать взрослых в краску. В паре с врачом Верой Ивановной работала медсестрой приятная моложавая женщина Надежда лет сорока пяти, скромная, целомудренная и очень добрая. Своих детей она не имела и замужем, похоже, никогда не была. За безмерную доброту ее обожали дети, особенно малыши: где бы Надежда ни появилась, они гроздьями повисали на ней. Один такой ангелочек во всеуслышание поинтересовался у тети Нади - девочка она или женщина? “Тетю Надю” утешал потом весь кухонно-медицинский персонал лагеря, что ребенок не может понимать таких тонкостей, просто дитятке стало любопытно, замужем она или нет.
      А Зотова раз попросили помочь в самом младшем отряде: Апельсин был на выходном, а Вере Астратовой с утра нездоровилось, кажется, перегрелась на солнце. Вечером в Геркиной вожатской мы умирали со смеху, слушая Димкины байки. Что он только не предпринимал, чтобы угомонить их в тихий час: разрешал по очереди “травить” анекдоты, забираться с подушкой и одеялом под кровать, он читал им сказки, сулил незабываемые прогулки после полдника, обещал выхлопотать лишнюю порцию мороженого или дополнительное купание. Все было без толку. Димка завладевал их вниманием ровно на десять минут, после чего тишина медленно перерастала в нестройный гул, а затем просто в вопль. Наконец, когда до подъема оставалось минут семь, Зотов предложил поиграть в загадки: каждый, соблюдая очередность, задает вожатому интересный ребус, а он пробует найти решение. Загадки постепенно перетекли в вопросы типа: почему небо синее, а трава зеленая? В разгар дискуссии заглянул начальник лагеря, пожилой плотный дядечка, сопровождаемый приехавшим методистом из ГорОНО:
      - Что-то шумно у вас?
      Методист, сройная подтянутая женщина средних лет, горячо возразила, что раз детям интересно, серьезных педагогических нарушений она не видит, пусть вечером пораньше лягут спать. Ах, как мило и трогательно видеть любознательных деток! Продолжайте, продолжайте, молодой человек, мы просто тихонько послушаем.
      Сева спросил, почему у зайчика длинные уши. Оленька поинтересовалась, можно ли маленьким девочкам красить ногти лаком. Димка старался отвечать корректно и дипломатично. Тима, симпатичный избалованный семилетний ребенок, давно тянул руку и отчаянно моргал Димке длинными пышными ресницами.
      - Давай, Тима! - разрешила Зотов.
      - Дима, а что такое “презерватив”?
      Зотов покраснел и замялся, начальник с методистом засопели у него за спиной, и тут наши милые детки наперебой прокричали практически одну и ту же фразу в различных вариациях:
      - Дима, а хочешь, я ему объясню (нарисую, расскажу, покажу и тому подобное)?
      Конфликт с методистом уладили - она оказалась не тупой женщиной и прекрасно понимала, что мы живем не в изоляторе, и уследить, откуда дети чего нахватались, довольно сложно. А вот Тимина мама, посетив сыночка в родительский день, немедленно побежала к начальнику лагеря выяснить, кто растлевает ее милое чадо. Ей популярно объяснили, что персонал лагеря матом не ругается и свои сексуальные проблемы вслух не обсуждает, а Тиме надо бы поменьше смотреть телевизор. Мамаша ответом не удовлетворилась, и на голову бедного начальника потом еще долго сыпались ее жалобы, которые привозили различные комиссии, ревизии и прочие проверяющие органы.
      Честно говоря, родители нам доставляли гораздо больше хлопот, чем их дети, и своими действиями, и наоборот, бездействием, а часто их поведение возмущало и ставило в тупик. Вечером того же дня с Зотовым произошла еще одна история, но мы ее предпочитали не обсуждать. Верочка Астратова к ужину отлежалась и кинулась к своим милым детишкам, как наседка к цыплятам, а кроме того, необходимо было выручать Димку, который после тихого часа пребывал в полуобморочном состоянии. В корпусе она появилась вовремя: пресловутый Витя Сомов, которого недавно чуть не убило молнией, дубасил вечного своего недруга Вовку Коноплева.
      - Сомов! Что ты делаешь?! - в ужасе закричала Верочка, которая вообще была против любого насилия.
      Витя оставил Коноплева в покое и бросился наутек. Вера кинулась следом больше из-за беспокойства за пионера, чем из желания наказать драчуна. Крики привлекли внимание остальной малышни, из палаты выскочил Зотов и побежал за Верочкой. Каким бы шустрым пацаном Сомов не был, у столовой вожатые его почти нагнали. Витька понял, что далеко убежать не удастся, и в панике полез на старую березу, росшую недалеко от входа. Запыхавшаяся Верочка оказалась у дерева, когда ее пионер уже был высоко.
      - Витя, слезай! Что с тобой? Да я тебя пальцем не трону! Прости, если напугала. Ну, давай, мальчик мой, спускайся потихоньку, только будь осторожен, - задыхаясь от быстрого бега, начала умолять Верочка.
      Сомов подозрительно молчал, не шевелился, взгляд его остекленел. Вожатая беспомощно оглянулась вокруг: отовсюду к березе стекались люди. Первым подоспел Димка Зотов, сразу поняв - что-то случилось с парнем. Он заговорил с Витей спокойно и ласково, между тем плавно обхватывая дерево руками:
      - Витенька, тебе страшно? Ты боишься слезать обратно? Ничего, я тебе сейчас помогу. Сиди там смирненько, я иду к тебе!
      Димка потом каялся, что в глубине души решил после возвращения Сомова на землю обетованную всыпать ему по первое число. И в этот момент то ли мальчик не удержался на дереве, то ли испугался приближающегося Димку, только Витя Сомов камнем упал вниз. Вера истошно закричала, закрыв лицо тонкими изящными руками, народ столпился вокруг распростертого на земле тельца. Зотов, вмиг растерявший весь свой оптимизм, потом вспоминал дрожащим голосом:
      - Я взял его на руки, а тело у него - как ватное. Вроде, дышит, но без сознания...
      В медпункт доставили двоих: Вера билась в истерике, искусала и расцарапала Геру, который силой тащил ее к врачу, и швыряла в разные стороны все попадающиеся ей по дороге предметы. Ее тезка, Вера Ивановна, по прозвищу “женщина-врач”, встретила делегацию хладнокровно, уложила Сомова на кушетку, ощупала с ног до головы и заявила, что тяжелых вывихов-переломов, видимо, нет. Медсестра Надежда принялась смазывать пацану зеленкой царапины от веток, а Веру увели в изолятор. К состоянию вожатой “женщина-врач” отнеслась почему-то гораздо серьезнее, чем к самочувствию пионера, который уже пришел в себя в соседней комнате. Верочка притихла, только вхлипывала и жалобно спрашивала:
      - Что с Витей?
      Ее уверяли, что все утряслось, но она печально качала растрепанной головой и упрямо твердила: не верю, вы меня утешаете. Когда к кровати подвели улыбающегося Сомова, у Веры случился приступ смеха. Нас всех выгнали из изолятора, с ней осталась Надежда.
      - Вера Ивановна! Так Сомов что - здоров? - недоуменно спросил “женщину-врача” Димка.
      - Вообще-то он давно болен: у мальчика эпилепсия. Родители предупредили меня, отдали медицинские карты. У него был приступ, теперь все хорошо. Отделался царапинами и легким испугом. Он даже вряд ли вспомнит, что сейчас произошло, - назидательно сказала “женщина-врач”.
      - А Вера Астратова тоже знала?
      - Нет. Родители просили сохранить диагноз втайне - вдруг мальчика задразнят!
      Тут из-за спины Зотова со сжатыми кулаками выступил Гера:
      - Но не поставить в известность вожатых... ведь она могла реагировать по-другому, и не гнаться за ним, и вести себя совсем не так, как с любым другим ребенком! А вы, Вера Ивановна!.. Вы понимаете хоть, какими последствиями чреваты ваши тайны мадридского двора?
      Холодно посмотрев на Каранова, врач произнесла с достоинством:
      - Молодой человек, не учите меня жить! Мне ни к чему ваши измышления. Ребенок жив-здоров, вон, бегает по улице! Дроздова ваша тоже не умрет. Так что прошу всех очистить помещение, тем более, что у вас дети бесхозные бегают.
      Поздно вечером, уложив детей, я вышла на крыльцо своего корпуса, стащив у Герки сигарету. Вообще-то он меня ругал за курение, но настроение было омерзительным, и я даже не собиралась прятаться. Огонек спички осветил пространство вокруг, и я вздрогнула - облокотившись о перилла, опустив голову, почти рядом со мной стоял Димка.
      - Тебе плохо? - робко спросила я, так и не прикурив.
      Он поднял голову, притянул меня ближе и мягко коснулся губами моих губ. Мое тело одеревенело, через сердце будто пропустили электрический разряд, я медленно умирала, вдыхая запах его волос, а он смотрел мне прямо в глаза печально и с каким-то отчаянием. В этот миг хлопнула входная дверь, я вырвалась и отпрыгнула в сторону. Появившийся Гера сделал вид, что ничего не заметил, а может, так и было на самом деле. Я поприветствовала напарника неестественно бодрым голосом, и тут же затеяла какую-то нелепую беседу. Мне было стыдно за свое насквозь фальшивое поведение, мне казалось, что Димке вот-вот станет противно слушать мою дурацкую болтовню, но я не могла остановиться. Сердце бешено колотилось, голова ничего не соображала, Гера пожал плечами, взял меня за руку со словами: “Ты перегрелась, по-моему,” - и увел в корпус. В темном вестибюле я с ужасом осознала, как глупо себя вела, и Димка остался там, за дверью, и Гера тут надо мной смеется... И разревелась.
      - Сегодня у всех наших дам в моде истерики, - обескуражено заметил напарник и вышел к Зотову, оставив меня одну.

5. СТАС

Два дня я ходила, как во сне. Димка не прятал взгляда, даже пытался приблизиться ко мне, но я, как последняя дура, убегала прочь, заводила разговор с другими людьми, притворялась спешащей куда-то. Я панически боялась разговора наедине, а по ночам орошала подушку слезами при мысли о том, что мое поведение оттолкнет даже самого назойливого ухажера. Васина быстро разобралась, что к чему, и по традиции честно и бестактно высказала мне свое мнение:
      - Чего ты убиваешься - не пойму! Ну ладно бы Олег! Или Апельсин, на худой конец. Но Зотов... Он же некрасивый, и внешность у него козлиная! Ну, может, фигура ничего. Но рожа! Ты посмотри! Я не хочу врать - он, конечно, прекрасный парень, остроумный, честный, галантный. Но... Впрочем, делай, что хочешь - я тебе не нянька! - обиделась она на мое молчание, а через десять минут не выдержала:
      - Ну, если ты так страдаешь, возьми себя в руки! Какого черта ты от него бегаешь? Он же тебя не съест! Скажи ты ему все!
      - Сама скажи все своему Олегу! - проорала в ответ я.
      - Не передергивай. При чем тут Олег? Я разберусь в своей жизни без советов, а вот на тебя мне смотреть больно. Возьми себя в руки, в конце концов!
      Я честно решила взять себя в руки и поговорить с Димкой, но он уехал на два выходных дня. А к его возвращению произошло происшествие, на фоне которого все страсти потускнели. Но прежде я расскажу про Стаса Привалова.
      Он ничем поначалу не выделялся: худенький четырнадцатилетний длинноволосый подросток с колючим взглядом. Приехал из Питера, друзей в лагере не имел, однако в контакт с ребятами вступать не спешил, на мои попытки его разговорить никак не реагировал, держался особняком и почти всегда отвечал дерзко и грубо на любые, даже самые невинные, замечания. Своим поведением он все-таки завоевал некоторый авторитет среди сверстников: ему не повиновались, но к мнению Стаса прислушивались и лишний раз старались не задевать - мало ли, что он выкинет! Через неделю мне такое поведение надоело, и я вызвала Привалова на откровенный разговор, ожидая, что он пошлет меня своим хриплым тенорком так далеко, что потом отмыться будет сложно.
      К моему изумлению, Стас спокойно объяснил, что он уже взрослый мальчик, здесь ему скучно, все лагерные мероприятия ему “до фени”, он морально гораздо старше своих ровесников, так как много гадостей повидал за свою горемычную жизнь. Словом, этакий “герой нашего времени”, юный Печорин. Он также посоветовал мне не тратить нервы на уговоры и вообще забыть про пионера Привалова: все равно по-другому он себя вести не станет, а вожатые хоть здоровье сберегут. Он даже готов был пойти на компромисс - свои развлечения ни с кем не делить, то есть нарушать дисциплину без привлечения товарищей по отряду, в обмен на то, что я оставлю его в покое. Да и список своих “развлечений” Стасик сократил до минимума: курение без штрафных санкций (“Я, конечно, буду прятаться от начальства, не дурак же - тебя подставлять!”) и самовольные отлучки в любое время без объяснений (“Ничего со мной не случиться, самое плохое я уже испытал”).
      Что же такое он испытал в жизни, чего мы, простые смертные, не видели, Стас обсуждать отказался.
      - Я твой ультиматум принимать не собираюсь, учти. - сообщила я.
      - Да мне, в сущности, наплевать, что будут обо мне думать и говорить воспитатели - я все равно буду делать так, как хочу, - спокойно и уверенно ответил Стас, глядя мне прямо в глаза.
      - Наглец ты, Привалов! - С такой же спокойной усмешкой сказала я, почему-то не ощущая никакой злости, не закипая от возмущения. - У нас, кстати, здесь воспитателей нет. Есть вожатые.
      - Какая разница-то? Я всю жизнь, каждые каникулы по пионерским лагерям мотаюсь - все вы одинаковые! Мы для вас непослушные дети, вы рассказываете нам сказки, заставляете участвовать в глупых конкурсах, сюсюкаете и наказываете, ходите по пятам, лезете в душу, а на самом деле плюете на нас с высокой колокольни! Чем вы отличаетесь от жирных куриц-воспитательниц? Только тем, что моложе?
      - Еще тем, что нам на тебя не наплевать. Только ты, Стас, сам не желаешь, чтобы к тебе “лезли в душу”, как ты выражаешься. А зря! Я ведь не буду над тобой смеяться, давать тебе советы, ругать. Ты дурак, если думаешь, что вожатые здесь выполняют только функцию церберов и массовиков-затейников. Мне не нужно, чтобы ты вовремя ложился спать, исправно ходил на зарядку, участвовал во всех мероприятиях и только. Я еще хочу, чтоб тебе со мною было интересно, со мною, как с человеком. Чтобы ты меня слушался не как подчиненный начальника, а потому, что доверяешь моему мнению и уважаешь мою точку зрения.
      - Ну, ты и загнула! - рассмеялся Стас. - “Интересно”! Ну о чем нам с тобою разговаривать?
      - Не обязательно со мной. Ты имеешь право считать меня тупой, но хоть кто-то умный среди вожатых обязательно найдется.
      - Не понимаете вы: причем здесь тупость! У меня здесь свободы нет. Купаться сколько хочешь нельзя, в сад за вишней - нельзя, пивка попить - нельзя, ничего нельзя! - отчаянно воскликнул мой оппонент.
      - Чего же ты приехал в лагерь, милый мой? - уже разозлилась я.
      - А кто меня спрашивает? - у Привалова от бессильной ярости даже голос сорвался. - Меня каждый год выгоняют под зад коленом в лагерь. Зачем я матери дома? Я ей мешаю личную жизнь устраивать! Братан уже вырос, а меня надо куда-то сбагрить. Я ведь несовершеннолетний, она обязана со мной жить, так хоть в каникулы от меня отдохнет.
      - А отец? - тихо спросила я, боясь, что сейчас он опомнится, и поток откровения иссякнет.
      - Отец на севере, деньги зарабатывает. Мне на книжку кладет. Мне бы сейчас восемнадцать лет, снял бы все сбережения - и мотанул бы куда- нибудь!
      Худенькие плечи его поникли, волосы повисли сосульками, Стасик со своими юношескими прыщами и недетскими заботами вдруг показался мне таким жалким, побитым, что захотелось его обнять и зарыдать вместе с ним. “Ага, ты его еще усынови! - одернула я себя. - Ну-ка, не распускай сопли!” Вслух же сурово произнесла:
      - Ладно, Стас. Никто тебя ни к каким глупым конкурсам принуждать не будет. Если тебе станет скучно - скажи. Мы найдем выход. Но курить и бесконтрольно шляться, увы, я тебе позволить не могу.
      Он ушел, но я поняла, что последние мои слова он благополучно пропустил мимо ушей.
      Была такая традиция: всем отрядом перед сном вставать, обнявшись, в круг и петь хором песни под гитару. Назывался такой круг “орлятским” и почему-то оказывал на всех участников мощное психологическое воздействие: каждый чувствовал себя сильной, прямо-таки несгибаемой частичкой единого дружного коллектива, защищенной от всех напастей. Стас сидел на лавочке в гордом одиночестве, всем своим видом показывая, как ему смешно слушать слезливые пионерские куплеты. Надо сказать, что некоторое время назад мужская половина нашего вожатского отряда увлеклась “экстремальными” песенками “Гражданской обороны” и “Волосатого стекла”, и самые приличные из них мы открыто распевали вместе с детьми. Как только мой отряд дружно затянул “Все идет по плану...”, Стас просто подскочил на своей лавочке, уставился на нас округлившимися глазами, потом подошел ближе и стал шевелить губами в такт словам. Он оказался фанатичным поклонником этих групп и никак не ожидал услышать в лагере до боли знакомые песни. А я в очередной раз с удовлетворением и одновременно с легкой досадой подумала, что вот такой пустяк оказывается часто эффективнее самых мудрых педагогических и психологических приемов. Всего-то и надо было спеть нужный текст для того, чтобы Привалов почувствовал ко мне уважение. А какому-нибудь другому стасику вместо длинных задушевных бесед достаточно показать пару приемов карате или просто упомянуть, что в детстве собирал марки. Вывод прост: каждый человечек чем-нибудь увлечен, надо только узнать, чем именно. А вот это уже не так просто, и частенько зависит от случая.
      Не пропуская теперь ежевечерние “орлятские круги”, Стас, конечно, не перестал бегать курить, я поймала его пару раз с сигаретой, в остальных случаях, видимо, он тщательно прятался. Самым страшным наказанием для него теперь стало лишение права участвовать в наших “спевках”. Так сильно его обидеть у меня рука не поднималась. Поэтому за первую сигарету он рисовал стенгазету, а рисовал Стас просто великолепно, за вторую сигарету - исполнял небольшую роль чайника в спектакле “Федорино горе” по мотивам стихотворения дедушки Чуковского. Кажется, ему даже начало немного нравиться подобное лицедейство, но сам он инициативы не проявлял, и, каюсь, я жалела, что не ловила его за курением почаще.
      В середине смены Стас все-таки сломался. Отряд пошел в поход, где наш Печорин элементарно напился. Водкой и в одиночку. Гера увел его подальше от палаток, просидел с этой безвольной тряпичной куклой полночи, потом, когда пьяному ребенку полегчало, попросил подежурить меня. Мы сидели на обрыве над рекой, встречая рассвет, и Стас говорил в никуда, что матери нет до него дела, отец женился и откупается от старой семьи только деньгами, старший брат Борька сидит в тюрьме за разбойное нападение.
      Когда Стасу исполнилось одиннадцать, братишка, который тогда еще был на свободе, сделал ему “подарок”, подложив в кровать свою семнадцатилетнюю подружку. Когда Борька попал в тюрьму, Стас начал пить и курить анашу в подвале с корешами, даже раза два укололся, но больше не стал: брат говорил, чтоб не увлекался, пока пацан еще. “А потрахаться - уже взрослый. Странная логика!” - подумала я.
      Мы сидели часа два, и мне казалось, что вся эта пьяная исповедь - просто бред больного ребенка, перемешанный с фантазией. Но выяснять, сколько в стасовом монологе истины, а сколько вранья или вымысла, я не стала: если это все правда, то подозрения во лжи больно обидят парня, и он замкнется. Если же он придумал хотя бы часть, то ему даже лучше - все-таки картина кромешного ада, которую нарисовал мне Привалов, хоть немного померкнет.
      Ему было стыдно на следующий день, он явно хотел скрыть свое похмельное состояние от ребят, и мы с Герой решили оставить его в покое. До конца смены оставалось время для плодотворного общения, за которое мы надеялись доказать ему, что не всё в этой жизни грязь и дерьмо. Стас стал чаще смеяться, распевал с остальными песни, в том числе и “слезливые пионерские”, и гонял с пацанами в футбол. Как раз накануне возвращения Зотова, вечером, когда мы, обнявшись, стояли в “орлятском кругу”, подбежал мальчонка из младшего отряда и что-то прошептал Стасу на ухо. Привалов тихонько подошел ко мне:
      - Можно, я отойду? Ко мне друг приехал, ненадолго - на полчаса всего.
      - Друг? Из Питера?
      - Ну, да. Он здесь проездом.
      - Только не уходи далеко, Стас!
      - Да я вообще никуда не уйду, здесь поболтаю, на крыльце, - пообещал Стас и убежал в темноту. Вернулся он минуты через две с высоким пареньком, выглядевшем значительно его старше. Приятели отошли в сторонку и присели на ступеньки лестницы, увлеченно что-то обсуждая. Когда все отправились спать, я поманила Стаса рукой. Он с сожалением пожал парню руку и побежал догонять остальных.
      Гера постучал в окно моей вожатской, когда я уже спала.
      - Ты случайно о чем-нибудь с Приваловым на ночь не договаривалась? - строго спросил он.
      - Ты дурак, что ли? Что за намеки? - оскорбилась я.
      - Я его только что встретил во дворе, он утверждает, что ты его вызвала из палаты на улицу по какому-то делу.
      - В двенадцать часов ночи? Я, по-твоему, больная? Врет он!
      - Так я думал, - задумчиво протянул Гера. - Я его спать отправил.
      - Может, он курить ходил потихоньку? - предположила я.
      - Распустила ты его, Полина, вот что я скажу. Слишком много сюсюкаешься. Ничего подозрительного сегодня не произошло?
      Я растерянно пожала плечами:
      - Ничего... Друг приезжал к нему. Но они все время находились у меня на глазах, поболтали о чем-то с полчаса - и расстались.
      - Друг... Не понравилось мне стасово поведение: язык заплетался, глаза странные какие-то, ахинею нес все время...
      - Пьян, что ли? - испугалась я.
      - Сейчас приду, не спи! - вдруг сорвался с места напарник.
      Я затворила окно, наспех оделась и пошла следом. Заглянула в мужскую палату: Каранов, стоя на коленях рядом со спящим Стасом, ковырялся в его тумбочке, освещая содержимое фонариком. Когда Гера вышел в коридор, я шепотом начала было его отчитывать, но он резко меня оборвал:
      - Иногда для пользы дела можно и обыскать. Кажется, у Привалова больше ничего нет. И слава Богу!
      - Чего нет?
      - Наркотиков. У меня мелькнула мыслишка, разбудил Стасика нашего, вывел в туалет и вытряс из него правду, пока тепленький. Дружок его привез ему таблетки. Стас перед отбоем их принял, полежал немного и пошел бродить по лагерю.
      - А зачем он про меня врал?
      - Может, и не врал, может, у него галлюцинации такие.
      У меня зашевелились волосы на голове:
      - Гер, а как он там?
      - Все хорошо, пронесло. Спит. Я тумбочку проверил - ничего подозрительного не нашел. Завтра у нас со Стасиком будет дли-инный разговор.
      Разговор не состоялся, потому что Стасик спрятал, как выяснилось позже, остатки “колес” не в тумбочку, а под матрац. Он проснулся среди ночи и принял еще дозу. В шесть часов утра его обнаружили “женщина-врач” и физрук сидящим, почесываясь, возле столовой. Привалов умолял избавить его от полчищ мерзких жучков, которые его везде преследуют. Часам к двенадцати дня из ближайшего райцентра приехал врач-нарколог. Стасик сидел в медпункте и, по-видимому, уже отошел, во всяком случае, разговаривал он членораздельно, чепухи не порол, вспомнил все, что случилось накануне и даже отдал врачу обрывок упаковки из-под таблеток. Вот только не смог восстановить, сколько их он, так сказать, употребил. Начальник лагеря даже предположил, что визит нарколога уже излишний, все утряслось. Стас попросился в туалет, физруку велели сопровождать юного наркомана. Из уборной они вернулись бегом: паренек перепугался, увидев за унитазом огромного зеленого крокодила, разевающего пасть.
      Стаса, конечно, увезли. К вечеру нам сообщили, что его перевели в психдиспансер и предполагают продержать там до отправки домой. Я, посоветовавшись с начальником лагеря, кинулась на почту и дала телеграмму Приваловой-старшей, в Питер: “Стас в больнице. По-возможности приезжайте.” Мне казалось, что, получив такое известие, я бы отправилась к своему ребенку пешком на край света и шла бы без остановки.
      Через два дня пришел ответ: “Вызываю на переговоры”. Дата и время. На переговоры с матерью Стаса тоже отправили меня. Я прождала четыре часа на переговорном пункте и уехала не солоно хлебавши. Больше известий от нее мы не имели, хотя повторно слали телеграммы. Телефона у Приваловых дома не было, разыскать отца, работающего где-то на севере, не представлялось возможным.
      Наверное, ни с кем из своих пионеров я не возилась больше, чем со Стасом, даже отношения с Димкой отошли на второй план. Мы по-прежнему заседали у Геры в вожатской и часто встречались с Зотовым взглядами: в моих глазах стоял немой вопрос, в Димкиных - щемящая тоска, он стал реже улыбаться, и никаких шагов к объяснению больше не предпринимал. Я решила в конце-концов, что Зотов раскаялся в своем случайном порыве, и старалась задушить свою влюбленность, а для этого окунулась в работу с головой, чтобы для грустных мыслей не оставалось времени.
      Стаса доставили в лагерь в день отъезда, лицо его было желтым и отекшим от лекарств, движения - вялыми, а в глазах - полное безразличие ко всему происходящему. В Москве группу детей из Питера встретил откомандированный сопровождающий, выслушал рекомендации нашего врача, сочувственно покивал головой, пообещал пристально понаблюдать и довезти до Ленинграда в целости и сохранности. Больше я Стаса не видела.

ПРОДОЛЖЕНИЕ СЛЕДУЕТ

Юля Пережогина

Все совпадения и узнаваемость персонажей неслучайны.