Собираясь сюда, была намерена рассказать о матери. Когда садилась в такси, казалось, что так будет правильно.
Только, стоя здесь, понимаю, что не должна лезть в чужие отношения, пусть и закончившиеся. Просто не имею на это права. Пусть душа отца будет спокойна.
Что до меня?
Надо идти дальше. Разгребать завалы, не опускать руки.
- Ладно, пап. Пойду, - вытираю мокрые глаза, отправляясь к выходу.
Начало истории
Предыдущая глава
Достаю телефон, пытаясь включить. Только он на долю секунды загорается, а потом гаснет.
- Чёртовы смартфоны, - ругаюсь, понимая, что загрУзится аппарат только при положительной температуре где-нибудь в помещении.
Выбираюсь с территории кладбища, размышляя, где взять транспорт. Прохожих нет, как и такси. Отличный день, ничего не скажешь.
Иду по направлению к трассе, различая остановку неподалеку. Сколько не ездила на общественном транспорте? Кажется, с института. Попутку ловить не хочется, маньяков расплодилось нынче много, да и возникает желание сесть в первый попавшийся автобус, уткнуться носом в стекло и наблюдать, как мимо протекает жизнь.
- Деточка, тут 32-й ходит? – интересуется бабуля, когда подхожу ближе. Снегурочка в белом пуховике с красным носом.
Теряюсь от вопроса, пожимая плечами. От бабули идёт ни с чем не сравнимый запах. Так пахнет старость. Его невозможно описать, но часто старики приобретают его и носят уже до конца. Обычно такой аромат имеет жилище, но здесь он выбрался и за пределы дома, решив отправиться на прогулку вместе с ней.
Запрыгиваю в автобус, устраиваясь подальше от пассажиров, которых, к счастью, немного. Выбираю пустые сиденья сзади и наблюдаю за улицей. «Вот так и я однажды стану пахнуть», - думаю с грустью, представив себя в летах. Лицо в морщинах, дряблая кожа, одышка и, не приведи Бог, энурез. Невольно ёжусь…
Раньше старость представлялась более поэтично: с Марком сидим на веранде и смотрим, как играют внуки перед домом. Вот такая картинка перед глазами, вызывающая умиление. А сейчас понимаю: старость – не кино.
Ехать довольно долго, телефон успевает отогреться и, наконец, включается.
Шесть пропущенных от матери и парочка от сестры, даже Валентин Николаевич решил попытать счастья. Усмехаюсь, пролистывая тройку финалистов. Пусть сами разбираются в «Санта Барбаре», а мне надо брать лопату и разгребать свое дерьмо.
Еще какой-то абонент просил ему перезвонить. Сердце снова совершает кругосветку. Марк?
Да с чего взяла, что он? Неужели, каждый раз, когда позвонит неизвестный номер, буду надеяться, что это Он?
Нажимаю на номер, и он определяется. Горькая усмешка скользит по губам, и подношу трубку к уху, цокая языком.
- Ну, привет.
- Аська, где ты пропала? – звучит взволнованный голос Ленки. – Уже три дня не выходишь на связь. Я же волнуюсь! Почему телефон не брала, а потом вообще отключила?
- Говорить не хотелось.
- Давай приеду.
- Не думаю, что стоит…
- Не думает она, а я за тебя знаю! Все, завожу машину и выезжаю. Ты глупостей там никаких не наделала?
- Надеюсь, пока нет, - вспоминаю про мать. Надо все обдумать на свежую голову, наломать дров проще, чем все исправить.
Случайно встречаюсь глазами с молодой девушкой, читающей напротив, и та улыбается. Вот так просто незнакомец может поделиться частичкой хорошего настроения и добавить к черным тучам внутри белый мазок. Только не могу зеркалить, слишком гадко.
- Заедь за мной, буду на площади Революции, - поднимаюсь с места, выскакивая из открывшихся дверей.
- Где ты будешь? Не понимаю.
- Где твой тезка стоит, - смотрю на Ленина, уточняя. – Приезжай, здесь очень милые качели. – И отключаю телефон.
Через полчаса рядом стоит Ленка. Немного растрепанная и запыхавшаяся, будто не ехала в машине, а всю дорогу бежала. Видимо, торопилась, обычно она себе такого не позволяет.
- Ты чего так пугаешь? – смотрит очумелыми глазами, словно должна была найти меня, висящей на Ленине.
- Т-с-с-с, - прикладываю палец к губам, - давай помолчим немного.
Конечно, я странная. Только именно в таким моменты мы и меняемся, становимся другими.
Ленка вскидывает брови, но молчит. Уверена, связывает всё с моей творческой натурой.
- Знаешь, Леночек, - начинаю, спустя время, пока она бегает глазами по сторонам, выполняя просьбу, - я потеряла этим мартом всю семью.
И теперь её взгляд прикован лишь ко мне.
- Я любила начало весны, - признаюсь, хотя она уже давно это знает. - Это как рождение новой жизни, понимаешь? – и Ленка тут же согласно кивает. - Я зиму не очень жалую: триста одежек, чтоб не было холодно. Заметь, - поднимаю палец вверх, - не тепло, а именно не холодно, хотя я люблю, когда маленькая струйка пота по спине течет, - улыбаюсь, хотя на душе так больно. – Я летний человек во всех смыслах этого слова, а весна для меня надежда, как первый росток из мерзлой земли. Пережили. Перезимовали. Новый год надо на март переносить, это более символично.
Ленка слушает внимательно, не перебивая. Ещё бы, я перед ней выворачиваю душу, говорю сокровенное.
- Марк не вся твоя семья, - успевает сказать, когда поднимаю руку, останавливая её. И она замолкает.
- Этот март стал началом конца, - смотрю в глаза лучшей подруге. - Мой муж променял меня на другую, - вижу, как набирает в лёгкие воздух, но прощу дать выговориться. - к тому же, они ждут ребенка! Не хочу желать им зла, но и радоваться не стану.
Раскрываю ладонь, которая смотрит в небо пятернёй. А потом загибаю первый палец, продолжая монолог.
– Моя мать все эти годы изменяла отцу с моим наставником, - второй палец следует за первым, и Ленка вытягивает губы трубочкой, кусая щёку изнутри, - а Зойка все знала и молчала, - третий палец. Только я ещё не закончила.
Ленка снова набирает воздух в легкие, чтобы поддержать, но я продолжаю.
- Отец…, - говорю, тут же выпуская воздух, потому что пока рассказывать о нём очень тяжело. - И он оставил меня этой весной, - загибаю еще один палец, ощущая подступающие слёзы. Слишком больно, а потому отворачиваюсь, потому что неловко.
- Ась…, - слышу, как сглатывает, и её ладони обнимаю меня за плечи. – Что случилось?
Она не знает. Я не говорила, потому что совершенно не хотела никому говорить. Об этом не кричат на каждом углу. Не пишут признания в социальных сетях, хотя, наверное, кто-то и пишет. Видела несколько раз. Мне же хотелось забиться далеко и глубоко, чтобы никому ничего не объяснять.
- Папа умер два дня назад, так и не узнав о подлости Марка и матери, - говорю сквозь слёзы, - даже не знаю, может, так ему было спокойнее.
Ленка прижимает меня к себе, и я не вижу её лица, только отчего-то уверена, что она тоже ревёт.
- Правда, если верить в загробный мир, он должен быть где-то рядом и видеть все это дерьмо, - добавляю сверху.
Большой палец был оттопырен в сторону. Четыре. Марк, мать, сестра и отец. Кулак не замкнут. Пятый палец против товарищей, не желая присоединяться к ним и быть заодно, стать последним гвоздем в крышке гроба моей счастливой жизни. Только знала бы я, что это ещё не конец…
Продолжение здесь
Навигация по роману