Зина сидела на кухне за столом в полной темноте. На часы смотреть не было смысла. Она знала, что за плотно закрытым шторой окном вовсю бушует вьюга, а на часах уже давно за полночь. Сжимая в руке телефон, даже не заглядывала туда. Никто не напишет, не позвонит. Интернета и мобильной связи в этой глуши не было, да и не факт, что будет когда-то.
В деревеньке, где осталось всего несколько живых душ, никому интернет и не нужен был. А зачем? Они, кто не хотел с детьми переехать поближе к цивилизации, жили стенка в стенку, огород в огород, и даже межи между ними не было. Да и вообще, деревенские, плюс ко всему, были непритязательны. Всё, что им надо было знать, они узнавали с первыми петухами.
Вон, Люська поковыляла, прихрамывая на больную ногу, кормить стареющего и полуслепого Тузика. Значит, жива ещё. Ольга Николавна, старшая среди всех, даже в морозы выходила на лавочке посидеть, себя показать и на других посмотреть. Увидела? Рукой помахала, что-то прокричала? Поживем, мол, еще.
Сашка, скорчившись в три погибели, кашляет надсадно и потирает спину. Этот не выходит вообще из дома. Только вот так, выглядывая из сеней. Вытянув шею, всматривается в соседские дворы. Ну, и вдохнув полной грудью свежего воздуха, возвращается в дом.
А чего переживать? Рядом - медсестра на заслуженном отдыхе, которая не раз ему жизнь спасала. Правда, Ольга сама стала прибаливать в последнее время. Но не давала себе разболеться, ведь на ней не только Сашка, а и девочки, как она ласково называла остальных старушек-соседок.
Наташка – та помоложе. Первее всех норовит выпрыгнуть во двор. А там, подбоченившись и гремя ведрами и плошками, сверкает своими бесстыжими глазищами, не глядит ли кто на нее. Увидев, что все на местах, а Сашка уковылял к себе, успокаивается и, пригорюнившись, развешивает белье, к которому от мороза пальцы прилипают моментально.
Да нет, Наташка, она молодец. Душа у ней добрая. Насобирает у стариков тряпья нехитрого, и дома в своей старенькой стиралке отстирывает, пока всех не обстирает. Просушив все это у себя на чердаке, отглаживает, как будто приданое им готовит. Потом, сложив по стопками, несется по домам.
Старикам приятна такая забота, ведь раз в неделю соседка всегда помогает. Дети к ним давно не ездят. То распутица, то отпуска, то карьера, то дети. И не знают старики, что Наташка, поприбиравшись в их домах и наварив им супчика и еще какой-то еды, идет к себе, едва сдерживая слезы. Дает им волю только дома…
Разлучницей Наташку смолоду называли. Красотка была. Сама себя обшивала, и каждый раз на танцы приходила в обновках. Девки обзавидуются на соперницу, злятся на нее, ведь парни не на них смотрят, а на Наташку, сворачивая свои сильные шеи в ее сторону. Но она не хотела никому зла и чьих-то разводов. Просто легко жила.
Но однажды она пропала из деревни. Вернулась, и поразила своим видом. На ее лице словно кто-то черным начертил глубокие борозды. Потом она уехала. Снова вернулась. А в следующий раз привезла махонькую девчушку. Сказала, что дочь… Ох, и слава о ней пошла. Но она не обращала внимания. Ей надо было вырастить Зинулю.
Как и когда она сама состарилась, не заметила. Старость пришла как-то незаметно. Проявилась одиночеством. Наташка поняла, что одна осталась. Никому не нужная. Даже дочери своей, единственной, которой отдала, по сути, всю свою оставшуюся жизнь, ради которой нанималась на любую работу, только бы вырастить.
Зина бежала из деревни, как когда-то и ее мать. Ну, и пропала там, скрывшись в большом городе. Ни письма, ни какой другой вести от нее не было. Матери грустно было, она все глаза просмотрела, ожидая, пока почтальон повернет к ее дому. Но…
Наташа на дочь не обижалась. Только тосковала, да себя ругала, что что-то такого сделала, что дочери не нужна. Ну и, когда молодежь вся разлетелась и в деревне остались эти несколько живых душ, тоже никому не нужных, решила взять над ними шефство. Старики были благодарны.
…Зина очнулась от боли в затекшей от одной позы спине. Стала разминать спину, и, оторвавшись от воспоминаний, накрывших ее с головой, встала с табурета. Только что она приняла решение, которое еще недавно сочла бы бредом сумасшедшего, настолько оно сумасбродное. Но что-то говорило ей, что не такое уже оно и сумасбродное.
За окном вьюга внезапно утишилась, и уже тихо напевала разными голосами. В маминой печи ласково потрескивала новая порция дровишек. За стеной, где спала хозяйка дома, было очень тихо, даже пружины старенького диванчика не скрипнули. Зина ничего плохого не думала. Просто несколько раз подходила к кровати и, услышав мерное дыхание, выходила.
Каким же человеком надо быть, чтобы столько времени не быть у мамы и не простить ее. Зина так и не увидела, как та стареет. Зато видела все это время ее молодой и красивой, бойкой и беззаботной, правда, заботливой. Вот она, нарядно одетая, ведет такую же нарядную дочку в 1 класс. А вот строчит и строчит на машинке что-то, чтобы продать на городской барахолке. Перестройка была, работы не было, а дочку одевать, обувать, кормить надо.
"Брррынь, - стучала машинка. - Бррынь, брррынь. И вот так - каждую ночь. Отведя дочь в школу, Наташа мчалась продавать, а возвращалась домой с полной авоськой продуктов. Она не умела считать деньги. Вроде, они есть, но тут же их уже и нет. Наташа любила баловать дочку, стараясь жизнь малышки немного украсить.
Вот так и до выпускного дожили. И снова мама строчит всю ночь. А с Зины глаз не сводят все парни, стараясь пригласить на танец. Ну и ладно, что ее зазноба в другую сторону смотрит. Она любит его с пятого класса. Знает ли он об этом? Этого еще не хватало… Где он, и где она...
Правда, тогда, после выпускного, Зина постаралась сделать так, чтобы остаться с ним наедине. Всего несколько минут стыда. А после… Не глядя друг на друга, оба вышмыгнули с сеновала и разбежались в разные стороны. Мама потом ругала. Как узнала обо всем? Неизвестно. Только в тот раз закричала дочери вслед, что плодить безотцовщину - это легко, а что потом...
Ну, совсем мать не понимала дочь. Взгляды у них были разные, расходились они во всем. Сто раз собиралась Зина уехать из деревни. Но тут начиналось мамино... "Ты поела?" "Оденься потеплее." "Ты кашляешь?" "Застегни пальто покрепче, да шарф не забудь…" Даже когда Зина поздно приходила, мама не спала, и вставала с постели, чтобы напоить горячим чаем.
Как же это Зину раздражало! Даже как мама чай пьет - причмокивая, как громко суп хлебает, потому что очень горячий. Сбежала без оглядки. Но не только потому, что не хотела сама раздражаться и мать раздражать. Как же ей хотелось поскорее из-под ее назойливой опеки куда-то деваться.
Не видела Зина первой седины маминой. Не знала, чем болеет, чем интересуется, как живет. Ведь Наташа, отвечая на редкие письма дочери, никогда не жаловалась на судьбу свою. И вообще, Зина была уверена, что мама не пропадет, ведь на все руки мастер. Иногда, вспоминая ее, боялась себе признаться, что не любит маму, а что главное в ее жизни теперь – Настька. Это как бы оправдывало, на этом Зина успокаивалась.
... По большому счету, вырвавшись из-под опеки материной, Зине очень хотелось пожить для себя. Но чуть позднее мечты женщиной себя почувствовать растаяли. Ей пришлось искать отца своей бедовой Насте, плоду односторонней любви. Красивая, статная, на нее засматривались многие мужчины. Но, как только Зина понимала, что Настька никому не нужна, прекращала отношения.
Дочь быстро повзрослела. Не ценя маминых заслуг, оторвалась быстро. Только за денежкой приходила. Вот Зина и поехала сюда, в Богом забытую деревню своей юности, отдав дочь в хорошие руки. Никому ничего не сказала. А зачем? Да и особо некому. Настя, стоило матери погладить ее по голове или ласково назвать ее, как в детстве, шарахалась в сторону, с неприязнью глядя на Зину.
А Зина сейчас аж глаза прикрыла, допустив мысли, которые гнала… Вот бы мама погладила по волосам, своей теплой шершавой рукой коснулась лба, потрогала шею, чтобы проверить, нет ли температурки у ее малышки, и призналась, как раньше, что так сильно любит ее.
Зина за эти мгновения отдала бы все. Стараясь не показать, что она снова та маленькая девочка, простила бы матери все. Но... Стоп, а за что именно прощать-то? За то, что мать отдавала себя всю, чтобы поднять ребенка в одиночку? Или за непонимание? Ну, так это никто, кроме Зины, не виноват.
Это сейчас, когда она выдала замуж Настьку, Зина поняла, что и мать ей искала отца, как Зина Настьке искала. А тогда она, глупая девчонка, за это осуждала мать и за то, что та одета была немодно. Зине часто было стыдно за нее. А сейчас она призналась в том, что недооценивала маму, которой некогда было особо за собой следить, ведь днем работала, а ночами не спала, чтобы поднять дочь…
Никогда Зина не прислушивалась к маминым советам. Особенно когда Наташа, узнав о беременности дочери и ее желании избавиться от плода любви, чуть не плакала. Да, говорила она, плодить безотцовщину – это страшно, но ребеночек жив будет. И скоро уже Зина переживала за свою Настю, которая от рук отбилась в один момент.
Ком подступил к горлу… Внутри все сжалось. Ей сейчас так захотелось увидеть мамины всегда смеющиеся глаза, оказаться в ее теплых объятиях и раскачиваться с ней в такт… И впервые тихо, но из глубины души произнести эти слова, которые она носила внутри все это время…
- Зинуля, а что это ты впотьмах? Не спишь?! Давай самоварчик, а? Ты не заболела ли? Ой, глазки красные, почему? – Наташа, кутаясь в старенькое одеяло, ласково смотрела на дочь.
- Мам, ты знаешь… - ком, подступивший к горлу, не давал дальше сказать нужные слова. - Я давно хотела тебе сказать, что очень люблю тебя!
Зина, сказав эти слова, бросилась к матери. Обнявшись и покачиваясь, они так стояли некоторое время, словно боялись, что их руки разомкнутся. Но телефонный звонок разорвал тишину.
- Алло, мамочка, ты где? – кричала в рубку Настька. - Я тебя потеряла, и очень скучаю. Мамочка, ты не знаешь, как я люблю тебя! Мамочка, ты станешь бабушкой. Ты рада? А ты где сейчас? Я, нет, мы с Димкой сейчас же приедем... Говори адрес!
… Зина давно так крепко не спала. Проснулась, потянулась и замерла не только от знакомых запахов. Там, на кухне, она слышала знакомые и такие счастливые голоса. Зина выпорхнула из-под одеяла, на цыпочках, словно боясь что-то спугнуть, прошла на кухню.
Мама, надев подаренный дочкой фартушек, жарила оладьи. На столе уже стояли котелки с чем-то вкусным и ароматным. За столом сидела Настька и Димка, красивый парень, который обнимал за плечи свою любимку. А у двери, подпирая косяк плечом, стоял мужчина, которого Зина узнала с первого взгляда...
Если бы ее сейчас спросили, как выглядит счастье, она бы ответила – оно выглядит вот так…