Первая неделя в клубе катится к концу. Служба моя, заложив крутой вираж, высекла сноп искр на повороте и вкатилась в пологую колею. "Водитель-кинорадиомеханик". Такая надпись, уже шариковой ручкой, внесена в мой военный билет. Кино я, правда, не показываю, да и машину свою, ГАЗ 66, пока ещё в глаза не видел. Клуб по большей части закрыт на ремонт из-за аварийной крыши, работает только наше крыло с радиоузлом на втором этаже. В мои обязанности входит поддерживать порядок, печатать кое-какие документы и включать на плацу музыку во время построений и разводов. Что сказать, служба не пыльная, хоть и не доблестная. Вот и сейчас я в полном одиночестве, что доставляет мне огромное удовольствие, лениво работаю граблями на приклубной территории, когда из неторопливых размышлений меня вырывает внезапный оклик из-за спины:
- Здарова! - фраза будто сдëргивает с меня пелену уединения и я тут же оборачиваюсь.
- Здравия желаю, трщ стрший прпрщик, - скороговоркой, уже плотно въевшейся в мой лексикон, рапортую я, подкинув ладонь к берету. Уже чёрному, постоянному, берету шары.
На меня смотрит плотно сбитый невысокий человек. Массивная голова с тяжёлой челюстью будто растёт сразу из плеч, шея у него, кажется, отсутствует напрочь. Взгляд его слегка прищуренных глаз испытующе сканирует меня сверху вниз и обратно, челюсть вызывающе выдается вперёд, то ли в странной ухмылке, то ли с угрозой. Я сразу понимаю, что это и есть тот самый Герасим, который должен был вернуться из отпуска.
- Витя? - спрашивает он и наклоняет голову на бок.
- Так точно, трщ... - начинаю было я, но прапорщик обрывает меня взмахом руки.
- Да успокойся ты, - ухмыляется он, - кто так тебя затянул? Аношко что-ли?
- Ну есть чутка, - я растерянно пожимаю плечами.
- Юра, - представляется прапорщик и протягивает руку, - как сам? - ободряюще кивает он.
- Да нормально, вроде, - я улыбаюсь и пожимаю его крепкую ладонь.
- Надо говорить «как джип Ниссан»! - он смеётся, потом оглядывается вокруг, - а что за хуйнëй ты здесь занимаешься?
- Листья из куч раскидываю обратно по газону.
- Э-э-э... - он в явном замешательстве осматривает результаты моего труда, - а нахуя? - наконец выдавливает он из себя.
- Так это, - я, на секунду замешкавшись, подбираю объяснение для своего занятия, - старший лейтенант Аношко вчера приказал собрать листья в кучи, а сегодня оказалось, что не нужно было, в этом году решили листья под снегом оставить. Вот и приходится всë обратно разгребать.
- Так хуëво как-то получается, - сморщившись констатирует мой новый знакомый.
- Есть такое дело, - уныло соглашаюсь я, - разгребать мокрые листья по газону, оказывается, намного сложнее, чем в кучи сгребать.
- М-да, - задумчиво тянет прапорщик, - Коля в своём стиле. Рассказывал что-нибудь про меня? - прищурившись спрашивает он, на что я киваю в ответ, - как называл?
- Герасим, - неуверенно бормочу я. После чего прапорщик щурит один глаз и качает головой, будто что-то взвешивая внутри.
- Герасимчук моя фамилия, если что, - подмигивает он, - Аношко сюда только перевели из батальона, а я в отпуске был. Посмотрим, как сработаемся. А мне говорили, что ты в компьютерах шаришь?
- Ну как шарю? - вновь смущаюсь я, - напечатать там что-нибудь, настроить, в фотошопе поработать...
- О! - восклицает Герасимчук, подняв кверху палец, - это то, что надо, кое-что тебе сейчас покажу, так, чисто поржать. А пока будет тебе первое задание, - и он заговорщически щурит глаза, - видишь, во-о-о-н там, возле забора козлик стоит?
Я смотрю в указанном направлении и вижу прислонëнный к забору перекошенный деревянный козёл.
- Вот там тусуйся, я тебе скоро свистну с той стороны - сумку примешь.
- Понял, - киваю я и, подхватив грабли, направляюсь в сторону забора. Минут через пятнадцать с той стороны раздаётся короткий, но пронзительный свист. Я взбираюсь на шаткую деревянную конструкцию и заглядываю за ограду. Прямо подо мной стоит Герасимчук с большой чёрной сумкой в руках. Он встаëт на носочки и поднимает поклажу над головой.
- Смотри только аккуратно, там бабла немерено, - предупреждает прапорщик, передавая мне сумку, - в клуб отнеси. Только смотри, чтобы никто особенно не смотрел. Я скоро буду.
Оглянувшись по сторонам я закидываю странный багаж на плечо и шагаю в направлении клуба. Вскоре, как и обещал, возвращается Герасимчук.
- Не открывал? - первое, что спрашивает он, войдя в радиоузел.
- Нет, - мотаю я головой.
- Это правильно, - бормочет он себе под нос и принимается деловито оглядываться, - без приказа делать ничего не надо, - затем снимает с плеча небольшой рюкзак и ставит его на стол. Тут же рядом приземляется и чёрная сумка, - даже прикольно, - коротко хохочет прапорщик, - в первый раз что-то через забор в часть передаю, а не из части.
В сумке оказывается такой же чёрный футляр, из которого Герасимчук бережно извлекает массивную видеокамеру нежно-серебряного оттенка.
- Ну как? - с плохо скрываемым торжеством спрашивает он, - видел такую технику? Цифровая!
- Нет, - честно признаюсь я, - у меня фотоаппарат цифровой был, но я его... Украли у меня его, короче. Хорошая вещь была, - я вздыхаю и снова мгновенно переживаю неприятный момент, когда у меня пропал фотоаппарат. Тогда я решил, что его украли, но теперь то я знаю, что я его проебал. Нужно закрывать двери в комнату общежития, в каком бы состоянии ты туда не вернулся.
- Полтора косаря баксов стоит, - нежно проводит ладонью по дорогой технике Герасимчук.
- Это ваша?
- Не, - машет он рукой, - части. Но это я выбил. У них тогда денег даже не хватило, пришлось мне свои триста зелёных докинуть. Думаешь, я дурак? - он смотрит мне в глаза наполненным озорными искрами взглядом.
- Да нет, почему? - смущаюсь я, не зная, что сказать, - части помогли...
- Ха! -весело восклицает Герасимчук и усаживается на край стола, - так и быть, тебе по блату расскажу. В части постоянно нужно что-нибудь снимать: присягу, парады, мероприятия всякие, ну ты понимаешь... - Я коротко киваю, - но для этих целей у нас есть вот такая штука! - он ловким движением расстегивает молнию на рюкзаке и извлекает на свет маленькую кассетную камеру sony, судя по потёртости букв на логотипе сильно повидавшую жизнь, - вот на это мы с тобой и будем снимать кино, я в отпуск её забирал, а вот на это, - он снова проводит рукой по глянцевому корпусу цифровой камеры, - я снимаю свадьбы, дни рождения и всякую подобную хуйню. Теперь понятно?
- Теперь понятно, - улыбаюсь я.
- Так, - Герасимчук соскакивает со стола и принимается ковыряться в цифровой камере, - теперь... - он на секунду замолкает и двумя пальцами извлекает тонкую карту памяти из гнезда. Повертев её перед глазами он продолжает: - теперь к нашей проблеме. На этой флешке свадьба, так? Я её сейчас сброшу на комп и запишу на диск. Диск положу вот в этот футляр, - он запускает руку в рюкзак и извлекает чёрный футляр, - и чего в нëм будет не хватать?
- Обложки? - предполагаю я.
- А ты мне уже нравишься! В этом и есть наша проблема. Смотри, обложка делается в программе Corel draw, знаешь такую?
Я думаю секунду, потом озадаченно мотаю головой, уж очень не хочется разочаровывать нового начальника.
- Да там ничего сложного, включи компьютер.
Я нажимаю кнопку на системном блоке, тут же тонко свистит процессор, жалобно пищит индикатор и монитор загорается серым светом. Пока система грузится, прапорщик продолжает:
- Мне обложку Маруняк делает, знаешь такого майора?
Я пожимаю плечами.
- Не за спасибо, естественно, - усмехается Герасимчук, - а загвоздка только в одном... О! Загрузился. Дай-ка мне...
Я двигаюсь в сторону и прапорщик нависает над монитором. Через несколько секунд на экране появляется заставка нужной программы, а за ней и рабочий стол.
- Вот, смотри, видишь, заготовка? Вставляем сюда надпись, выбираем шрифт, дату, - он быстро собирает на столе шаблон обложки, - остаётся только фотку молодых в сердечко вставить, и всë. А вот как её вставить - я хуй его знает. Получается, только за это и плачу.
- Ну, теоретически, - задумчиво тяну я, - можно в фотошопе обрезать по форме сердца и вставить.
- Оно то хорошо, но он за секунду как-то вставляет. Вот твоя задача и будет узнать как.
- А как я... - растерянно усмехаюсь я.
- Промышленный шпионаж, - хитро щурится Герасимчук, - он скоро подойдёт - будет как раз обложку мастырить, а ты подсмотришь, как он вставляет. Я лучше тебе колу с чипсами покупать буду, чем Маруняку бабки платить.
- Ладно, попробую.
- Не попробуешь, а сделаешь! - бодро поправляет он меня, - и кстати, - оживляется прапорщик, - насчёт фотошопа! Ты можешь, например, звёздочку на погонах дорисовать?
- Пфф, запросто, - пренебрежительно фыркаю я, - там делов-то.
- Угу, - на мгновение задумывается Герасимчук, после чего продолжает: - у нас же какие правила? Повысили в звании, или даже самым конченным значком наградили - всë! Фото в личном деле меняй! А это нужно надеть парадную форму, все значки-награды, ехать в ателье, фоткаться, ждать фотографию, потом ехать забирать... Геморрой, короче, ещё тот, сам понимаешь. А тут можно со старой фоткой прийти, ты за минуту всë сделаешь, и всë, гуляй Вася! Вот тут мы с тобой и развернёмся! - он азартно потирает руки и хитро ухмыляется, - главное, чтоб только через меня клиенты шли. Аношке ни слова, понял?
- Понял, - киваю я, и тут раздаётся стук в дверь. В радиоузел заглядывает майор, улыбается и тут же заходит.
- Приветствую, - тянет прапорщику руку Маруняк, - как отпуск?
Я его тут же узнаю. Это тот самый майор, проводивший инструктаж на нашем КМБ со сломанной лопатой в руках. Я встаю со стула и негромко проговариваю дежурное «здравия желаю, трщ майор», на что он коротко кивает.
- Работать не отдыхать, - усмехается в ответ Герасимчук, - слушай, Игорь, я тут в штаб отскочу дела порешать, а ты пока тут с обложкой... Флешка в компе, солдат тут с тобой... Ладно, полетел я, - и, картинно охлопав себя по карманам, торопливо выходит из радиоузла. В повисшей тишине гулким эхом стучат по ступенькам тяжёлые берцы и натужным скрипом стонет входная дверь.
- Ну, ты тут своими делами можешь заниматься, - кивает мне Маруняк, пристраивая фуражку на стол рядом с клавиатурой, - я сейчас, по-быстрому и тоже побегу.
Я пристраиваюсь напротив сейфа в полуприсяди и принимаюсь разбирать кипу бумаг, сваленных не по размеру и без всякой системы. Каждые пару секунд я встаю и бросаю взгляд на монитор. Ну вот! Фотография уже в сердечке! Черт! Прозевал! Ничего, есть ещё задняя часть с таким же фокусом.
- Обложку свадебную делаете? - набираюсь наглости я.
- Ага, Герасимчук попросил помочь, знакомые его какие-то.
- Прикольно, - восхищённо тяну я и зачарованно смотрю в монитор, не отрывая взгляда от ловких пальцев майора. Что там он делает? Ага... Ctrl, а сейчас shift... Перетаскивает... Опа! Поправляет, а теперь ввод! И готово! Я одобрительно хмыкаю и возвращаюсь к бумагам.
- Всë, я закончил, - майор закрывает программу и подхватывает со стола фуражку, - скажешь своему боссу, что всë на флешке, я побежал.
Снова хлопает дверь, гулкой дробью барабанят ступеньки, устало, по старчески поют входные петли, и в клубе повисает сырая тяжёлая тишина. Я сажусь на стул и открываю программу.
К приходу прапорщика я уже собираю и разбираю обложки в разных вариациях и цветах, всë оказалось совсем не сложно.
- Ну что? - Герасимчук нетерпеливо заскакивает в радиоузел и тут же подходит к монитору, - разобрался?
- Разобрался, трщ прапорщик, - с нотками хвастовства отвечаю я.
- Показывай!
Через минуту лицо его преображается. Глаза хитро щурятся, челюсть тяжелеет, а рот сжимается в кривую надменную полоску.
- Пошёл ты на хуй, Маруняк! - бросает он переходящую в смех фразу куда-то за окно и хлопает меня ладонью по спине, - так, - подытоживает он, - я пойду, а ты запомни самое главное: если меня кто-то спрашивает, - он делает паузу, пристально смотрит мне в глаза и медленно, отделяя каждое слово, произносит: - я где-то здесь.
- Понял, трщ прапорщик, - киваю я и взглядом провожаю его крепкую фигуру, проворно вынырнувшую из помещения.
Некоторое время я перевариваю новое знакомство, а потом, спохватившись, вспоминаю про кучи промокших под ночным дождём листьев, ожидающих меня в слежавшихся сырых кучах за окном. Перспектива работать в фотошопе за вознаграждение, конечно, греет душу, но и листья сами себя не уберут. Вздохнув я снова выхожу на улицу и беру в руки грабли...
* * *
За чёрными стёклами радиоузла, робко пробиваясь через последние не опавшие листья каштанов и густую пирамиду ëлки, по вечернему тускло мерцают жёлтые фонари на плацу. Воскресенье медленно приближается к отбою, а я уже пол дня, с самого обеда сижу за компьютером и читаю с экрана книгу. Сегодня это «Звёздный скиталец» Джека Лондона. Вот попал человек в паутину, смотали его по рукам и ногам, а он всë равно свободным остался, в мыслях путешествовал куда хотел. Это сила настоящей воли к жизни, история сильного человека. А у меня нет смирительной рубашки, да и вообще целый клуб в распоряжении с настоящим туалетом и собственным телевизором, жаловаться на неволю не приходится. По-стариковски кряхтя я встаю с насиженного стула и подхожу к пианино. Из-под крышки настройки на меня приветливо распахивает свои двери мой импровизированный буфет, который я решил устроить во внутренних просторах музыкального инструмента, всë равно на нём никто не играет. Беру чашку с кипятильником и спускаюсь в санузел на первом этаже. Через пять минут на столе, исходя паром, заваривается ароматный чай. Глаза уже устали от чтения с монитора, и я, выделив последний абзац зелёным цветом, закрываю книгу. Кино что ли посмотреть? Тут дверь в фойе стонет ленивым скрипом, и скрип этот летит по коридорам, взбирается по лестнице, и, опередив своего спутника, проникает в мой радиоузел, где и растворяется в тесных стенах. Прежде, чем шаги поднимаются на второй этаж, я ставлю чай в шуфлядку и накрываю чашку коробкой от диска.
На этот раз подполковник. Он один раз ударяет костяшкой пальца в дверь и тут же входит внутрь.
- Здравия желаю, трщ полковник, - я встаю со стула и, как заведено, не утруждаясь длинным званием «подполковник», приветствую посетителя. Он в ответ что-то еле слышно бормочет и лезет во внутренний карман.
- Эт-самое, вот флешка, - говорит он, не меняя выражения сурового лица, - Герасимчук сказал, что ты, как говорится, значок можешь нарисовать.
- Могу, - подтверждаю я, - давайте сюда.
Вскоре на мониторе появляется содержимое флешки. Там всего две фотографии, на одной мой гость, на второй какой-то майор.
- Эт-самое, - говорит подполковник, уставившись в экран, - вот это моя фотография, а это не моя, - он поочерёдно показывает пальцем на изображения, - мне нужно вот такой значок нарисовать, сможешь?
Я киваю и принимаюсь за работу. Через несколько минут синий ромбик кочует от майора на китель подполковника.
- Ну вот, - я увеличиваю фотографию на весь экран, - так пойдёт?
Офицер с каменным лицом всматривается в изображение. Смотрит он с минуту, и я нетерпеливо ëрзаю на стуле, как никак у меня чай остывает в ящике стола.
- Эт-самое, - наконец произносит он, - вот здесь, возле губы что-то у меня, как говорится, убрать это можно?
Я молча увеличиваю картинку и штампом закрываю небольшой прыщ здоровой кожей. Офицер что-то бормочет и снова внимательно всматривается в фото. После того, как я подтираю морщинки у глаз, складку на лбу и ещё один прыщ на подбородке, фотография, наконец, отправляется на печать.
Критически осмотрев результат подполковник ворчит что-то неопределённое и, не попрощавшись, уходит. А я, наконец, добираюсь до чая. Остатки рулета приходятся очень кстати.
Через четверть часа в дверь снова стучат, и в кабинет заглядывает работница штаба Настя. Я встаю и здороваюсь по форме, хотя обращаться к красивой девушке «товарищ старшина» как-то глупо и нелепо. Она кладёт на стол флешку и, расстегнув куртку, подвигает стул к моему столу. Когда Настя садится рядом, меня обдает волной сладковато-хрустальной туалетной воды, и я замираю в неподвижности. С банного четверга минуло уже три дня, и чем пахнет от меня лучше не проверять, да и носки, весь день промаявшиеся в тесных, пропитанных ваксой берцах, наверняка требуют стирки, и пальцы ног сейчас лучше оставить в покое.
На экране, тем временем, появляется сетка из фотографий, на каждой из которой красуется моя гостья. Невольно всплывают картины из жаркого летнего КМБ, когда товарищ старшина, точно сказочный мираж, медленно проплывала мимо потно-зелëной колонны новобранцев. И мы, словно кобры-подростки, высунув лысые голенастые головы из засаленных пóтом, да так и застывших, вставших в стойке воротников, провожали её стеклянными, налитыми похотливой тяжестью, бычьими оловянными глазами. А она, строгая и серьёзная, бодро шпатировала мимо нас по каким-то своим старше-старшинским важнейшим делам. И только лёгкая, бессовестно украденная у Джоконды улыбка, выдавала то мимолётное, колкое удовольствие, что ловила она на себе от наших цепких скрипящих челюстями взглядов. А под тугой юбкой, едва прикрывавшей круглые, манящие тенями впадин колени, перекатывалось, тужилось что-то недоступное и живое. То, чего нам так не хватало...
Я невольно вздрагиваю и перевожу взгляд на Настю.
- Какая фотография? - спрашиваю я.
- Слушай, - вдруг закусывает губы гостья и поднимает брови, - а ты можешь не только погоны, но и голову поменять?
- Ну да, - пожимаю плечами я.
- Супер! - восклицает она, - давай только так, ты поменяешь, но Герасимчуку только про погоны отчитаешься, договорились?
- Да без проблем, - усмехаюсь я, - мне вообще без разницы.
После того, как я меняю две жирные красные полоски на погонах на две аккуратные золотые звёздочки и с лёгкой руки превращаю Анастасию из старшины в младшего лейтенанта, я принимаюсь за её красивую голову. Аккуратно вырезав её из самого удачного фото я бережно перетаскиваю картинку на новое поле. Вот так, чуть выше, хорошо! А теперь осталось только соединение смазать. Пару минут, и всë готово! Фото со знойным жужжанием уходит на печать, и вскоре в руках довольного новоиспечённого лейтенанта две блестящих фотографии.
- Здорово! - восклицает Настя, - круто получилось! А ты Герасимчуку про доп работу точно не расскажешь?
- Не расскажу, - успокаиваю её я и растерянно улыбаюсь.
- Ну, тогда я тебя хотела бы отблагодарить, - шепчет она и начинает медленно, пуговица за пуговицей (перламутровые, как в тумане отмечаю я) расстегивать строгую хмуро-зелëню блузку.
Я встаю из-за стола и делаю шаг к ней...
- Что, Витя, тут ещё? - вырывает меня из наваждения голос Герасимчука, и Настя, всполошенно схватив себя за плечи, внезапно лопается мыльным пузырём и тонкими хлопьями оседает на пол.
- Как видите, - я встряхиваю головой, сбрасываю с себя остатки сладко-хрустального аромата и обтягиваю на поясе мастерку, - работаю, трщ прпрщк.
- Настя и Зуров приходили? - спрашивает он и одним движением выуживает из кипы газет на столе свежий выпуск «комсомольской правды».
- Приходили, - нарочито недовольно ворчу я, - один тупил полчаса, вторая носом крутила над каждой фоткой, ещё и пахнет ей чем-то здесь.
- Так это тобой и пахнет, - усмехается прапорщик, - целый день сидишь здесь, пропердел всë уже, - он встряхивает газету и пристально впивается в последний разворот, - небось, и не выходил из клуба ни разу?
- В столовую выходил, - возражаю я.
- Ну, в столовую это понятно, - задумчиво тянет он, перелистывая газету с конца в начало. Потом, так же задумчиво спрашивает: - ты, Витя, говорят, вчера к Маруняку в гости ходил?
- В гости, - пренебрежительно фыркаю я в ответ, - забрал меня на целый день и до вечера за комп усадил.
- М-м-м, - неопределённо мычит Герасимчук, - понятно. Накормил, хоть?
- Да, сало жаренное давал, бутерброды с красной икрой.
- М-да, - одобрительно кивает головой прапорщик, - знает, чем солдата пронять. Вот только ты не думай, что он тебе друг. Знаешь анекдот про замёрзшего воробья, на которого корова насрала, а потом кошка вытащила?
- Слышал что-то.
- Не каждый враг, кто на тебя насрал, - продолжает Герасимчук, - не каждый друг, кто тебя из говна вытащил, и вообще, если тебе тепло, то сиди и не чирикай, понял?
- Да не особо, если честно, - растерянно отвечаю я.
- Про меня спрашивал что-нибудь? Про клуб?
- Вообще ничего, - пожимаю плечами я, - я же говорю, день за документами в компе просидел, мы почти и не общались.
- Ну ладно, - снова тянет Герасимчук и, будто бы потеряв интерес к беседе, углубляется в чтение газеты. Потом опирается на стол, смотрит в сумерки за чёрным стеклом и продолжает: - говорят, у него на каждого в части отдельная папочка в компьютере есть. Мне недавно Солодухин, дирижёр наш, - он кивает головой куда-то себе за спину, - начальник оркестра рассказывал, что шли его волосатики домой, по-раньше свалить решили. У них же здесь рок-группа своя на нашем оборудовании, «Каира» называется, слышал?
- В первый раз слышу, - мотаю головой я.
- Муть редкостная, металл какой-то, я им клип, кстати, здесь за клубом снимал. Вот эта размалëванная, что жопой ходит светит перед солдатами, вокалистка у них, её так и зовут Каира, даже по паспорту, вроде бы.
Мне сразу многое становится понятно. Например, почему музыканты в военном оркестре волосатые и татуированные, и что за раскрашенная ведьмой особа ходит по части в нарочито коротких шортах и обтягивающих топах, управляя шеями солдат и офицеров, словно они намагничены в её сторону.
- Ну так вот, - Герасимчук складывает газету пополам и бросает на стол, - идут они, значит из клуба, а навстречу им майор Маруняк: «О, привет музыкантам! Что, домой уже? Ну правильно, что это время высиживать, никто же не видит. Ну давайте, удачи!» И что ты думаешь? Уже на следующее утро Солодухина имеют в штабе за то, что его подчинённые свалили со службы пораньше. Понял теперь?
- Теперь понял, - киваю я.
- Так что, Витя, поаккуратнее с ним, - он пристально и многозначительно смотрит на меня, и я коротко киваю в ответ, - так! - прапорщик в миг становится деловитым и серьёзным, - я чего зашёл-то? Я завтра с наряда сменяюсь, - будто в доказательство этого он поддевает большим пальцем красный бэйдж с надписью «помощник дежурного по части» на груди, - меня до обеда не будет, а утром развод будет по поводу дожинок. Так что ты без меня - микрофоны там... Гимн, марш, ну ты в курсе, всë как обычно. Смотри, не подведи.
- Сделаю, трщ прапорщик, - уверенно отвечаю я.
- Вот и хорошо, - выдыхает он, - всë, я побежал, газету с собой заберу, Свете скажешь, что завтра верну. Всë, давай!
За прапорщиком захлопывается дверь, и в радиоузле повисает тишина, которую я быстро разбиваю снятой с паузы музыкой из компьютера.
Воскресный вечер докатился до отбоя. Ещё одна неделя позади. «Наклонилось вдруг небо ниже, вот и день прошёл - дембель ближе», - всплывают в памяти строчки, пока я стою в строю на вечерней поверке. Младший сержант Демченко монотонно читает фамилии, и после каждой, согласно сроку службы, раздаëтся свой ответ. У младшего и среднего призыва это стандартное «Я», только с разной концентрацией вальяжности в голосе, а вот дедушки отвечают кто на что горазд. Кто-то на чемоданах, кто-то уже на вокзале, кто-то на верхней полке, а некоторым просто по хуй, и это заветное и некогда запретное произносят они с особым упоением и невероятной важностью, гордо пробуя на вкус и, точно разбойничий свист, выдувая из сжатых кольцом губ.
В какой-то момент из командирской вываливается раскрасневшийся капитан Козлов и, загадочно улыбаясь, становится рядом с Демченко. Тот останавливает поверку и, подняв брови, смотрит на офицера.
- Кто тут на чемоданах уже? - тонким тихим голосом спрашивает у строя Козлов. Ответом ему служит звенящая тишина. Капитан пристальным и как ему, наверняка, кажется, пронизывающим взглядом окидывает роту, - Поздняков! - вдруг восклицает он.
- Я! - тут же раздаётся ответ.
- Три наряда вне очереди! - Козлов поднимает брови и с расползающейся по широкому лицу улыбкой смотрит на солдата.
- Есть три наряда вне очереди, - устало выдыхает Поздняков, в тон ему откуда-то из строя раздаётся тягучий стон и пару смешков.
- Ты должен был спросить «за что?», - с лица капитана сползает улыбка и он разочарованно смотрит на солдата. Поздняков несколько секунд смотрит на него в ответ, потом вздыхает и произносит:
- За что, товарищ капитан?
- А вот за это! - радостно смеётся Козлов и победно оглядывает шеренгу, - вы поняли? - сквозь смех спрашивает он, - он не по уставу ответил!
- Да поняли, мы поняли, - раздаётся голос старшего сержанта.
- Лорченко! - словно только что заметив сержанта произносит Козлов.
- Я, - безразлично отвечает тот.
- Ну-ка, Лорченко, расскажи мне второй закон Кирхгофа, - выпаливает капитан и довольным взглядом пронизывает сержанта. Лорченко упирается взглядом в потолок и молчит.
- Ну подумайте пока, - усмехается Козлов и вразвалку уходит в командирскую.
- И что? - спрашивает Демченко, обращаясь к старшему призыву, - нам так и стоять?
- Он что, бухает там? - спрашивает Лорченко, на что Демченко усмехается и иронично пожимает плечами.
- Ну, значит, стоим пока что, - Демченко захлопывает журнал и, заведя его за спину, медленно начинает раскачиваться взад и вперёд.
- Жуковец! - вдруг раздаётся голос Артëмова.
- Я! - с готовностью отвечает тот.
- Выдай Жандарову лобанца! Только так, чтобы я слышал!
- Есть! - рапортует Жук и выходит из строя. Подойдя к черпаку Жандарову он хлëстко бьёт его по лбу ладошкой. Раздаётся звонкий шлепок, и тут же по роте прокатывается сдавленный смех. Жуковец без малейшей эмоции на лице возвращается на своë место и, словно оловянный, застывает в прежней позе.
Не проходит и десяти минут, как с поста дневального раздаётся команда Юры Рыкачëва: «дежурный по роте на выход!» Демченко тут же срывается с места и спешит к посту. Мы слышим его негромкий доклад, а потом в расположение заходит майор Маруняк.
- Ну что?! - в голосе его явно слышится волнение вперемешку с ликующим предвкушением чего-то грандиозного и значимого, - кому-то надоело служить?! На губу захотелось?! - он становится перед строем и многозначительно поднимает указательный палец, а следом за ним и голову и уверенным жестом показывает на прозрачную полусферу видеокамеры, заговорщически подмигивающую красным глазом диода из-под потолочной балки, - дедовщину в роте развели! Думали никто не увидит!? Кто дежурный офицер!?
- Капитан Козлов, - отвечает Демченко.
- Зови его сюда! Где он?
- Есть! - сержант подкидывает руку к виску и торопливо уходит вглубь расположения. Через десяток секунд по полу стучат уже две пары ботинок, и Капитан Козлов, какой-то всклокоченный и суетливый снова появляется перед нами. Остановившись метрах в пяти от майора он грозным взором окидывает роту.
- Что тут у вас!? - сбиваясь на фальцет орёт он, - на минуту нельзя оставить!
- А я вам скажу, товарищ капитан, что тут у вас, - с лёгкой улыбкой произносит Маруняк и начинает отсчитывать солдат от края, беззвучно проговаривая счёт, - дедовщина у вас, - бормочет он вполголоса и указывает пальцем на Жуковца, - фамилия!
- Рядовой Жуковец! - сиплым перепуганным голосом отвечает Жук.
- Призыв! - коротко, словно стреляя контрольным в голову, цедит сквозь зубы майор.
- Младший, - отвечает Жук.
- Так, - невпопад комментирует Маруняк и уже не так уверенно шагает в другую сторону, - фамилия, призыв! - тычет он пальцем в вытянувшегося Жандарова.
- Рядовой Жандаров, средний призыв, товарищ майор, - уверенно отвечает солдат.
- У вас что, - майор поворачивается к оторопевшему Козлову, - младший призыв средний бьёт? Что за херню вы в роте развели?
- Так они это... - Глаза у капитана растерянно бегают и превращаются в две узкие бойницы, - балуются они, - расползаясь в улыбке произносит он наконец, - рота дружная, вот они и дурью маются.
- Я вашу роту на карандаш беру, - строго грозит пальцем майор и обводит всех строгим взглядом, - ещё одна такая выходка и будем разбираться по-другому. Всë, готовьтесь к отбою.
- Вы что совсем дебилы!? - ревёт Козлов, когда за Маруняком захлопывается дверь, - вы что тут устроили!? Лорченко! Ты старший сержант, или где!?
- Виноват, товарищ капитан, разберёмся, - недовольно отвечает Лорченко, - разрешите закончить вечернюю поверку.
- Я вообще думал, что вы уже отбиваться пошли! - тонко кричит Козлов, - вы какого хрена стоите до сих пор?
Ответом ему звучит глухая тишина, как самый благоразумный из всех вариантов ответа. Офицер смотрит на строй неверным взглядом, потом машет рукой и шагает прочь.
- А этому что, - Лорченко кивает головой в сторону входной двери, - вообще делать нехуй, что он в камеры тупится сидит?
- Зато теперь знать будем, что они работают, - смеётся в ответ Демченко и продолжает вечернюю поверку.
Утром, когда вся рота отправляется на зарядку, я, как обычно, иду в штаб получать тубус с ключами от своих владений. Тубус этот уже пару недель как пустой и просто путешествует каждый день из штаба в клуб и обратно, а связка ключей увесисто оттягивает мой карман. Иногда, по разным причинам, меня поднимали среди ночи, чтобы я открыл клуб, и идти в таком случае сначала в штаб за тубусом, а потом назад, чтобы его сдать, мучительно и расточительно в плане драгоценного времени, отведённого для сна. Поэтому проще хранить ключи в кармане. Пока я расписываюсь у дежурного о получении ключей, в коридоре появляется начальник штаба полковник Антонов. Завидев меня он, будто вспомнив что-то важное, поворачивается и идёт к посту дежурного. Я вытягиваясь в стойке «смирно», когда он проходит мимо, но мимо он так и не проходит.
- Клубник? - вопросительно и утвердительно одновременно спрашивает он, нависая надо мной своей грузной фигурой.
- Так точно, трщ полковник, - отвечаю я.
- Слушай, - одним пальцем он поправляет очки в тонкой прозрачной оправе, которые изо всех сил стараются добавить его суровому тяжёлому лицу нотки интеллигентности, - я с твоим начальством связаться не могу. Герасимчук с наряда сменился и телефон выключил, спит, наверное, а Аношко у меня номера нет. Ты вот что, как начальника своего увидишь, передай ему, чтобы мне срочно перезвонил, понял?
- Так точно, понял, трщ полковник, - рапортую я.
- Только срочно, - ещё раз повторяет он, - не забудешь?
- Не забуду, - у меня невольно появляется улыбка и я закусываю губу
- А ты зря улыбаешься, - басит он, - мало ещё служишь, всегда нужно исходить из того, что солдат тупой и ленивый, надеюсь, ты не такой. Всë, можешь быть свободен.
Я отдаю честь и спешу в клуб. Там у меня начинаются ежедневные утренние хлопоты. Первым делом кофе. Пока чашка остывает, я чищу зубы и бреюсь. Всë это с горячей водой - роскошью в роте недоступной от слова совсем, потом набираю ведро воды и вместе с тряпкой отношу к лестнице. Это моя страховка на случай раннего прихода лейтенанта, мол занят наведением порядка, уж больно он не любит, когда я бездельничаю. Но до завтрака, как правило его можно не ждать, и я аккуратно, чтобы не расплескать кофе, иду по длинному коридору в дальний конец клуба, где поднимаюсь по крутым ступенькам на деревянную сцену. В её центре стоит стол и стул, куда я и усаживаюсь. В актовом зале темно и мрачно, и только узкая полоска света из открытой двери рассекает сцену надвое желтым тусклым треугольником. Дальше третьего ряда всë тонет во мраке и незаметно растворяется в темноте. Я пью горячий кофе и всматриваюсь в черноту зала, напрягая воображение. Вскоре начинает казаться, что там что-то копошится и тихо шевелится, становится не по себе. Вновь ругаю сам себя за излишнюю впечатлительность. Виной тому мой детский поход в кино. Как гласит старая шутка: «в наш кинотеатр привозили два типа фильмов - хорошие и индийские». Поход в местный кинотеатр, за неимением других развлечений, долгое время был самым популярным развлечением в нашей деревне. Названия фильмов, как правило, нам ничего не говорили, и главным показателем качества была аккуратно выведенная пером киномеханика надпись на афише над названием фильма. Если никакой надписи не было, значит фильм отечественный, и, если это не какой-нибудь Гайдай, то можно было не идти, ведь ничего стоящего в девяностые русский кинематограф не выдавал. «Индия» или «Франция» - уже интереснее, ну а если «США»... В тот вечер показывали американский фильм, и народ повалил валом. Мы с мамой, а было мне лет десять, пошли пораньше, чтобы занять места получше. Хоть название «Чужой» нам ни о чём не говорило, но доверие к Голливуду делало своë дело. Фильм мы не досмотрели, зато я получил незабываемые впечатления на всю жизнь, а бонусом ночные кошмары с преследующими меня монстрами. Сейчас, конечно, уже не страшно, да и сны скорее интересные, чем кошмарные, тем не менее, когда я, допив кофе, выхожу из зала, по затылку пробегает холодок, а уши, повинуясь проснувшемуся вдруг древнему инстинкту, слегка дергаются от внезапного скрипа в тёмном зале. Я ускоряю шаг и резко захлопываю за собой дверь. Вот-вот в неё что-то с силой ударится с той стороны, отбросив меня к противоположной стене. Но нет, всë тихо и спокойно. Мне становится как-то не по себе одному в огромном пустом клубе, и я решаю чуть пораньше уйти в роту готовиться к завтраку.
Старшего лейтенанта Аношко после завтрака я застаю уже в радиоузле. Он сидит за компьютером с самым серьёзным видом.
- Иди сюда, - благодушно тянет он и подвигает стул, предлагая мне сесть, - будешь смотреть, как я играю.
На мониторе идёт ожесточённая битва между армиями людей и орков. Это я установил стратегию «властелин колец», на которую и подсел мой начальник. Я сажусь рядом и с деланным интересом смотрю на экран.
- Трщ старший лейтенант, - спохватываюсь я, - полковник Антонов просил срочно ему позвонить.
- Позвоню, - бормочет Аношко, продолжая увлечённо клацать мышкой, - видишь, я занят?
- Вы бы эту точку оркам уступили, - робко советую я, - у них тут тропа между двумя базами, всë равно отобьют, только людей положите и ресурсы.
- Витя, - раздражённо отвечает он, - я боевой офицер, ты мне тут советы не раздавай, мне лучше знать!
Я благоразумно замолкаю и продолжаю наблюдать за баталией боевого офицера, которому, к слову, двадцать три года. Уж где он боевого опыта набрался, остаётся только догадываться.
- Тебе, Витя, как в клубе, нормально служится? - вдруг спрашивает он.
- Нормально, - отвечаю я, сразу почуяв неладное.
- Ну лучше, чем в отдельной роте было бы?
- Наверное, - пожимаю плечами я, - не служил в отдельной роте.
- Ну так... - он делает паузу и увлечённо щёлкает мышкой, потом поворачивает голову и смотрит на меня, - надо это как-то оценить.
- Я ценю, - отвечаю я, и мы несколько секунд смотрим друг на друга. Потом лейтенант поджимает губы и с натужной улыбкой закатывает глаза, всем своим видом демонстрируя мою тупость.
Дальше сидим молча. Вскоре орки зажимают его уже в цитадели и штурмуют ворота.
- Ай, хуйня какая-то! - сетует лейтенант и, поставив игру на паузу, выходит на рабочий стол, - так, что тут у нас? - он деловито смотрит на часы и недовольно морщится, - блин, развод скоро... Слушай, - он садится вполоборота и смотрит на меня, - Герасим недоступен, сбегай сейчас к нему домой, разбуди, там… Не знаю, в дверь позвони, постучи, нужен он срочно. На территорию городка тебя пропустят, давай только мухой.
Я встаю со стула и собираюсь уже выходить, как вдруг вспоминаю:
- Трщ старший лейтенант, про Антонова не забудьте.
- Давай, Витя, бегом! - отмахивается он, и я выскакиваю за дверь.
Квартира Герасимчука оказывается в общем тамбуре на две квартиры, и на двери в этот тамбур я не обнаруживаю ни одного звонка. Потоптавшись на резиновом коврике у двери я решаю постучать, но быстро понимаю в бесперспективности этого занятия - звук выходит глухой и смазанный. Пожав плечами я возвращаюсь в клуб.
- Бля, развод скоро! А Герасима нету! - после моего возвращения ни с чем, Аношко впал в неистовство и теперь курсирует по радиоузлу, словно цирковой тигр в клетке, - как я, блядь, аппаратуру на плац подключу!?
- А, так аппаратуру я подключу, - сообщаю я, тут же понимая, что сейчас грянет гром, - он меня предупредил вчера.
- Так какого хуя ты молчишь!? - ревёт лейтенант.
- Так вы не спрашивали, - растерянно бормочу я, - я ж не знаю, зачем вам Герасимчук.
- Тогда хули ты сидишь!? Вперёд! Час остался!
- Там делов-то на пятнадцать минут, - больше себе под нос отвечаю я и ухожу готовить плац.
Делов там действительно не много. Протянуть кабель, подключить микрофон и громкоговоритель на столбе, растянуть до трибуны удлинитель. Управление звуком осуществляется из радиоузла. Я настраиваю усилитель и подключаю его к компьютеру. В проигрыватель сразу закидываю государственный гимн и марш «внутренние войска», под который патрульные роты маршируют по плацу и погружаются в камазы для выезда на службу. Теперь моя задача смотреть в окно и наблюдать за процессом. В нужный момент я включу гимн, а потом марш. Лейтенант уже убежал на построение, и в клубе сейчас только я и библиотекарь Светлана, поэтому я со спокойной душой достаю из «буфета» уже открытую банку варёной сгущёнки и принимаюсь за лакомство.
- Здравия желаю, товарищи солдаты, - доносится с плаца густой баритон комбрига.
- ЗДРАВИЯ ЖЕЛАЮ, ТОВАРИЩ ПОЛКОВНИК, - раздается в ответ дружным громом ответ бригады.
«С комками какими-то», - думаю я, разжëвывая хрустящие кусочки в сгущёнке. «Жаль на чай нету времени».
Всю речь полковника я не слышу, только отдельные фразы: «...для обеспечения общественного правопорядка при проведении республиканских дожинок...», «...не посрамить честь бригады...», «...от каждого будет требоваться высочайший уровень...» и всë в таком ключе. А вот и мой выход! Я щелкаю мышкой, и вместе с лениво ползущим вверх флагом из динамика по плацу разносится мелодия государственного гимна.
Вот и всë, патрули в КамАЗах, конвой в автозаках, плац пустеет, и последние офицеры расходятся по своим делам. Я не спеша иду сматывать своë добро к осиротевшей трибуне. Но, вопреки ожиданиям, меня там ждёт неприятная встреча.
- О! А вот и ты! - без эмоций, но от этого становится только жутче, восклицает полковник Антонов, - поди-ка сюда.
Я перехожу на бег на те несколько шагов, что нас отделяют, а последние три чеканю строевыми, сопровождая их воинским приветствием.
- Товарищ полковник, - рапортую я, - рядовой Гурченко по вашему приказанию прибыл!
- Ваш подчинённый, кстати, - кивает он стоящему рядом незнакомому мне подполковнику, - клубный работник.
- Подполковник Бондаренко, - офицер неожиданно протягивает мне руку и представляется, - новый зам по идеологической работе.
- Рядовой Гурченко, - опешив отвечаю я и пожимаю протянутую руку, ещё не подозревая, какую роль сыграет этот человек в моей службе.
- Ты, рядовой Гурченко, скажи, - перебивает Антонов, - ты просьбу мою передал начальнику?
- Так точно, трщ полковник, передал.
- И почему мне тогда никто не позвонил?
- Не могу знать, трщ полковник.
- Где Аношко сейчас?
- В клубе.
- Давай пулей в клуб, - кивает он в сторону моих владений, - веди его сюда, сейчас разберёмся, кто из вас... - Он не договаривает, и я срываюсь с места, устремившись к каштановой аллее, упирающейся в крыльцо клуба.
Через пару минут я, едва поспевая за почти подпрыгивающим при ходьбе лейтенантом, возвращаюсь на плац.
- Трщ полковник, - бормочет Аношко, стараясь не пересекаться взглядом с Антоновым, - старший лейтенант Аношко по вашему приказанию прибыл.
- Тебе солдат передавал, что нужно мне перезвонить?
- Трщ полковник... - Начинает было Аношко, но Антонов, уже на тон выше снова повторяет:
- Тебе солдат передавал, что мне нужно перезвонить?
- Так точно, передавал, - выдыхает лейтенант и, будто приняв неизбежное, поднимает глаза на полковника.
- Слово «срочно» прозвучало?
- Так точно.
- Как ты ему сказал? Покажи, - поворачивается ко мне начальник штаба.
- Трщ полковник... - снова бормочет Аношко, но тот прерывает его жестом.
- Покажи, - металлически повторяет он, - вот ты к нему подошёл, давай...
- Товарищ старший лейтенант, - борясь с улыбкой начинаю я, - вас полковник Антонов просил срочно позвонить.
- А ты что? - кивает Антонов лейтенанту. Тот еле слышно что-то бормочет и кивает, - нет, ты давай разворачивайся и уходи, некогда тебе.
Аношко разворачивается и на ватных непослушных ногах начинает топтаться на месте.
- А ты должен ловить его, - тычет пальцем в мою сторону полковник, - давай догоняй!
Я делаю шаг к начальнику и обращаюсь к нему.
- Да не так! - сетует Антонов, - ты вот так лови его! - он хватает лейтенанта за рукав и дёргает на себя. Тщедушный Аношко непроизвольно делает полшага к полковнику, ловя равновесие. Стоящий рядом Бондаренко хрюкает от смеха и поджимает губы, а Антонов продолжает: - давай, лови, - и уступает мне лейтенанта.
Я беру начальника за рукав и, изо всех сил сохраняя серьёзное выражение лица, снова напоминаю ему:
- Товарищ старший лейтенант, вас полковник Антонов просил позвонить.
- Не отпускай, пока не позвонит! - подсказывает начальник штаба, - а ты чего стоишь? Звони давай!
Аношко достаёт из нагрудного кармана мобильный, нажимает несколько кнопок и подносит трубку к уху. Через секунду где-то в недрах формы полковника начинает играть мелодия.
- Дозвонился, - констатирует Антонов, - звенит, кажется, нет? Есть связь значит? - спрашивает он у подполковника. Тот прикрывает глаза и с важным видом, явно получая удовольствие от происходящего, кивает. Затем полковник вынимает из кармана телефон и отвечает на звонок: - полковник Антонов, - с серьёзным лицом, которое, собственно, всë это время таким и оставалось, отвечает он.
- Товарищ полковник, старший лейтенант Аношко беспокоит, - лепечет лейтенант, - просили позвонить.
- Поздно, - отрезает Антонов и завершает звонок, - вот так нужно просьбу передавать, понятно? - обращается он ко мне.
- Так точно, трщ полковник, - отвечаю я.
- Оба свободны, - произносит он и теряет к нам интерес.
Аношко растерянно берёт под козырёк и, ссутулившись, бредёт в сторону клуба. Больше всего я сейчас рад, что у меня ещё дела на плацу и не нужно идти рядом с ним. Я как можно медленнее сматываю кабеля, снимаю микрофон и по очереди отношу это всë в клуб. В конце концов всë-таки приходится идти в радиоузел.
- Усилитель отключи, звука нету, - ворчит Аношко, и я подключаю колонки обратно к компьютеру. Дальше сидим в тишине. Лейтенант что-то щёлкает в компьютере, я убираю оборудование. В воздухе висит напряжение и слегка искрит, словно бенгальский огонь в первый момент возгорания. «Я видел его позор», - думаю я, - «он мне этого не простит». Но это был ещё не конец...
Через полчаса появляются Герасимчук и Светлана. Смеясь и переговариваясь они вваливаются в радиоузел, неся в руках свежие газеты и журналы. Но веселье быстро исчезает, потому что Аношко тут же вскакивает со стула и, вставив руки в карманы, таращит глаза на прапорщика.
- Юра! - орёт он, при этом, видимо от избытка эмоций, картавя больше обычного, - какого хуя ты недоступен!? Ты начальник радиоузла, а я начальник клуба, Я! - он тычет себя пальцем в грудь, - я твой непосредственный начальник, и ты всегда должен быть со мной на связи! Дозвониться невозможно, достучаться нельзя! Ты вообще охуел!? Чтобы это было в первый и последний раз!
Герасимчук молча слушает гневную тираду, не перебивая старшего по званию, потом слегка щурит глаза и наклоняет голову набок.
- Коля, - слегка нараспев, примирительно как-то тянет он, потом делает паузу и выдаёт: - иди на хуй.
В тесном помещении сгущаются сумерки и воздух начинает гудеть. Светлана опускает глаза и поджимает губы.
- Я, наверное, в библиотеку пойду, - она сгребает в охапку газеты и, прижав их к груди выскальзывает за дверь. Мне деться некуда и я замираю в неподвижности возле стола. Электрический разряд не заставляет себя долго ждать. Герасимчук приходит в себя и идёт в наступление. Он вынимает мобильный и демонстрирует его лейтенанту.
- Вот, Коля, мой мобильный! И ты мне его не покупал! И часть мне его не покупала! И связь, - он переходит на крик, - вы мне не оплачиваете! Вот! - прапорщик ловко проворачивает телефон в пальцах и целится им в мусорку, потом, видимо передумав, хлопает мобильным по столу, - я отказываюсь от мобильной связи! Всë! С сегодняшнего дня я без телефона, ищи меня как хочешь! - подхватив со стола аппарат он вставляет его обратно в карман и, хлопнув дверью, пулей, а в его случае скорее ядром, вылетает из кабинета.
«Здорово», - думаю я, не меняя позы, - «ещё лучше стало. Нужно скорее что-то придумать, чтобы свалить отсюда, пока он до меня не добрался». Но сказать я ничего не успеваю, потому что дверь открывается, и в радиоузел, оборачиваясь через плечо на пробежавшего Герасимчука, заходит майор Маруняк.
- Что тут у вас происходит? - спрашивает он, аккуратно закрыв за собой дверь.
- Ничего, - недовольно ворчит Аношко, усаживаясь обратно за компьютер.
- Слушай, Коля, - вкрадчиво начинает майор, - я у тебя Витю послезавтра заберу на три дня, в Речицу со мной поедет.
- А ничего, Игорь, что это мой солдат? - раздражённо отвечает Аношко.
«Ну вот, сейчас и этот его пошлёт»,- думаю я, но Маруняк решает не грубить и отвечает уклончиво:
- Коля, ну это же не моя прихоть. Хочешь, ты поехали со мной, будешь по Речице с фотоаппаратом бегать.
- Ладно, - морщится лейтенант, - забирай. Тогда, Витя, - он поворачивается ко мне, - чтобы к твоему отъезду план выходного дня был готов, - затем он на секунду задумывается и добавляет: - и клуб чтобы блестел, понятно?
- Разрешите выполнять? - спрашиваю я и с облегчением, наконец покидаю радиоузел.
Через два дня вся часть приходит в бурное движение. Батальон загружается в автобусы и КамАЗы, офицеры деловито расхаживают среди построенных на плацу солдат, проверяют снаряжение и опрятность формы. Республиканские дожинки дело хлопотное и грандиозное в рамках одного города. В этом году выбор пал на Речицу. Город, в котором находится наша отдельная патрульная рота, вымыли, почистили и приодели в новые тротуары, заборчики, цветочные клумбы и свежевыкрашенные скамейки. Ожидается большой праздник и, как обратная сторона медали, много пьяного шумного народа, и в качестве усиления для местной милиции и нашей роты туда отправляют весь наш патрульный батальон, а с ним, естественно, и почти всех водителей.
Я сижу в той самой милицейской буханке, на которой ездил во время марша. На шее у меня болтается на длинном ремешке чехол с фотоаппаратом «Nikon», а в руках сумка со старенькой видеокамерой «sony». Мне предстоит делать фото и видеоотчёт о действиях патрульной службы при проведении праздника. На мне, как и на всех остальных, милицейская форма, которую мне довелось одеть второй раз за службу, и, как покажет время, в последний. Мотор УАЗа тихо гудит на холостых оборотах, и в салоне пахнет бензином и выхлопными газами. Со мной ещё шесть человек, все, как и я, младшего призыва. Мы ждём ответственного офицера, и вскоре дверь распахивается, и в салон заскакивает старший лейтенант Таран.
- Встать! - командует из-за руля повернувшийся в пол-оборота Радчело. Мы вскакиваем с мест и дружно ударяемся головами о низкий потолок буханки. Радчело катится со смеху, Таран падает на своë место и тоже содрогается в приступе смеха.
- Хорошо подъебал! - с улыбкой хвалит он водителя, - давай по коробке, поехали, раньше выедем - лучшие места займём.
- Так в колонне поедем, товарищ старший лейтенант, - возражает Радчиков, - первая Волга, за ней мы.
- Ладно, - разочарованно тянет Таран, сдвигает на затылок свой краповый берет и откидывается на сиденье, закидывая ногу за ногу.
В колонне мы едем долго и медленно, иногда головная Волга включает сирену и проблесковые маячки на крыше, тогда трасса расступается и пропускает нашу колонну вперёд. В итоге, пятьдесят километров до Речицы мы преодолеваем часа за полтора. Поплутав по городу машины одна за одной паркуются возле стадиона одной из городских школ, выстраиваясь в автошеренгу. Вскоре батальон, высыпавший из автобусов и грузовиков, построен на футбольном поле и, застыв в строгой уставной неподвижности, ожидает обращения комбрига. Меня находит Маруняк и отводит в сторону. Мешковатая милицейская куртка висит на нём пузырём и делает похожим на школьника, особенно на фоне высоких офицеров.
- Значит так, - деловито говорит он, - ты сейчас за мной будешь закреплён, твоя задача снимать всë, что видишь - разводы, наряды, патрульных. Ходи везде, где нужно, на тебя приказы не распространяются, ты пресса сейчас, понял?
Я киваю в ответ, принимая вид сосредоточенный и внимательный. Майор, тем временем, подробно объясняет мне мои функции на ближайшие четыре дня, после чего я ухожу в вольное плавание по нашей новой части, импровизированной на скорую руку в школьном спортзале. Я принимаюсь за съёмку. Вот Шабалтас стоит в строю и хитро, половиной рта мне улыбается,
а вот и Козятников получает инструкции от офицера.
Лорченко с остальными дедушками сидит в курилке и застывает на фото с белесым облачком табачного дыма возле лица и сигаретой между пальцев. На лице его ироничное возмущение, а рука замирает в жесте, мол «не снимай!»
Вот Радчело недоверчиво смотрит в объектив фотоаппарата, точно индеец, впервые увидевший револьвер. Семуткин довольно откинулся на капот УАЗа, опираясь на него локтями. Для фото чёрный берет лихо заломлен на затылок, и тут же, после щелчка аппарата, возвращён на положенные ему по сроку службы два пальца от переносицы. Издали щелкаю деловитого полковника Караева, раздающего указания и активно жестикулирующего.
В спортзале тоже кипит работа - на полу раскручивают десятки матрасов, каждая рота, непонятно зачем, ставит собственный пост дневального в разных углах огромного помещения. В столовой уже во всю потеют завезённые с утра повара, гремит посуда, и пахнет чем то густым, наваристым и горячим. Бригада стремительно врастает в школу, распускает свои побеги по каморкам и подсобным помещениям, наполняет коридоры и двор казённым милицейским цветом, урчанием моторов и лаем служебных собак.
В заботах и хлопотах незаметно, вместе с ночной прохладой, навалился, придавил сумерками тягучий осенний вечер. Практически вся бригада разъехалась на патруль, и в школе, кроме меня, остались только дежурные наряды, несколько офицеров и комбриг. Не зная, куда себя девать в огромном просматриваемом насквозь зале, устланом тесными рядами матрасов, я беру стул и устраиваюсь в уголке, просматривая отснятое за день, когда ко мне подходит начальник автослужбы майор Белых.
- Этот, как там тебя? - он нетерпеливо играет в воздухе пальцами, приближаясь ко мне.
- Рядовой Гурченко, - тут же вскакиваю я, заметив офицера.
- Слушай, Гурченко, - быстро говорит он, - давай быстренько к комбригу, ему телевизор нужно настроить, ты же по этим делам, давай бегом!
«Я же по этим делам», - мысленно усмехаюсь я, торопясь в направлении небольшой коморки для инвентаря в торце спортзала, - «то программиста во мне видят, то телемастера. Вот что я буду сейчас с этим телевизором делать?»
- Здравия желаю, товарищ полковник! - вытягиваюсь я, застыв на пороге небольшой комнаты, которую освободили от спортинвентаря и оборудовали под штаб комбрига.
- Здравия желаю, - отвечает Караев, на моë удивление тоже приняв стойку смирно и приложив ладонь к виску, что резко контрастирует с ленивыми, будто в одолжение самому себе сделанными, приветствиями большинства офицеров части, - заходи давай, - басит он, - вот, мне телевизор принесли, ты его как-то настрой здесь, - он неопределённо качает ладонью в воздухе, указывая на маленький пузатый «горизонт», стоящий на столе. Я с умным видом осматриваю моток кабелей, накрученный вокруг рожек переносной антенны и небольшую прямоугольную приставку с двумя кнопками, ползунком реостата посередине и вращающимся колпачком, видимо тонкой настройки. Невольно вспоминаются строчки из панк оперы «Кощей Бессмертный», когда Иван принёс лягушку в горницу, положил её на стол и начал думать, что с ней делать и как её... Ну да ладно, что-то нужно думать. Приставку я присоединяю к телевизору, а в саму приставку, после нескольких попыток, вставляю штекер антенны. Телевизор, включённый в сеть загорается синим экраном и тонко звенит кинескопом, будто насмехаясь надо мной. Да, из этого экрана скорее девочка из фильма «Звонок» выползет, чем какое-то изображение появится.
- Ну что там у тебя? - спрашивает Караев.
- Настраиваю, - как можно спокойнее отвечаю я, а в правый висок начинает настойчиво стучаться паника. Полковник нависает надо мной серой громадой. Ростом он выше меня раза в два, в нём сейчас добрых три с половиной метра, и он продолжает увеличиваться. Вот он уже упёрся в потолок и слегка наклоняет голову, чтобы поместиться в коморке. А я, напротив, съеживаюсь до размера экрана телевизора, в котором сейчас концентрируется всë моë естество.
Однажды в детстве, когда по телевизору шло только три канала, но уже начали появляться новые, пока недоступные, папа нашёл в программе по одному из таких каналов фильм «Новые амазонки», который непременно, обязательно стоило увидеть. И не то, чтобы мы так уж хотели его посмотреть, но вера в то, что отец сумеет настроить новый канал, была безгранична. Мы с надеждой смотрели, как он прилаживал новую антенну-«бабочку», высунувшись наполовину из балконного окна, поворачивал её то на Рогачёв, то на Бобруйск, переключал каналы и вращал колёсики настройки в телевизоре. Иногда на экране сквозь белый шум появлялись смутные фигуры и какие-то тени, но настроить канал так и не удалось. С разочарованием мы тогда узнали, что папа, оказывается, может не всë на свете. Вот и комбриг сейчас смотрел на меня со спокойной уверенностью, что телевизор вот-вот прокашляется, словно старый мотор, чихнëт чёрной сажей и зарокочет ровным ТВ сигналом.
Я хватаю пульт и начинаю наугад тискать на кнопки с полустертыми значками. Ничего не происходит, только в верхнем углу экрана сменяются латинские буквы: TV, AV1, AV2... Экран вдруг моргает и телевизор начинает шипеть и надсадно, дребезжаще что-то вещать. Я двигаю ползунок на приставке и останавливаю, когда раздвоенная картинка сходится в единое изображение. Немного вращения тонкой настройки, и я, будто шаман крайнего Севера, вызываю из бездушной пластиковой коробки программу новостей. Облегченно выдохнув делаю громче и торжественно кладу пульт на стол.
- Всë, товарищ полковник, готово! - радостно восклицаю я.
- Молодец, - спокойно, явно не разделяя со мной ликование, произносит Караев, - спасибо за работу, иди отдыхай.
Довольный собой я возвращаюсь на стул, где и сижу до самого отбоя, листая фотографии в маленьком экранчике цифрового фотоаппарата. Поспать, однако, этой ночью мне не дают. В начале первого меня расталкивает дневальный и шепчет, что меня вызывают.
- Одевайся, на выезд, - машет рукой сонный майор Белых, когда я подхожу к посту, - Маруняк вызывает, пожар там какой-то, поснимать нужно. Там УАЗик дежурный перед выходом стоит, отвезёт тебя.
Растирая глаза, упорно не желающие выполнять свои функции среди ночи, я бреду между матрасов к своему ложу. Через несколько минут я уже стою на крыльце школы, всматриваясь в темноту. Двойной вспышкой фар, на мгновение выхватив из мрака ночи очертания школы и блеснув сразу во всех её окнах, обозначает себя тихо урчащий мотором УАЗик. Я тороплюсь к машине и, распахнув пассажирскую дверь, на мгновение замираю.
- Разрешите? - растерянно спрашиваю я.
- Да залазь, - машет рукой заспанный Лорченко, - тут не рота, можешь на ты.
Я захлопываю за собой дверь, и сержант трогается с места. Пока мы медленно катимся по дворовой территории, он несколько раз встряхивает головой и энергично растирает глаза.
- Ты же годичник? - спрашивает он, когда машина выруливает на дорогу.
- Угу, - мычу я в ответ.
- Заебись служишь для годичника.
- В смысле? - хмурюсь я.
- Ну... - он задумчиво вглядывается в пустую проезжую часть и неопределённо вращает ладонью, - с призывом своим духанку тянешь. Вон, недавно Жук вообще один на уборке остался из ваших, ты же тогда из клуба пришёл помочь ему, хотя мог и не приходить.
- Ну а что ему одному роту пидорасить? - пожимаю я плечами.
- Просто годичники обычно из-за того, что с черпаками в один день на дембель уйдут, начинают прихуевать. Вот до тебя был клубник - тоже годичник, так он быстро от своих отскочил, сам по себе был. Но зато, - тут сержант дёргает головой и цыкает, - он и дедом не стал. Так что думай сам. Как говорится: «служи по уставу - завоюешь честь и славу, служи по дедовщине - будешь жить в шкуре и овчине».
- Понятно, - киваю я, и дальше мы едем молча. Речица город небольшой и через десяток минут мы заруливаем в частный сектор и, пробравшись через узкие проезды гаражного кооператива, над которым небо пылает синими сполохами от пожарных мигалок, подъезжаем к месту пожара. В кругу света от фар, прожекторов и фонариков дымится остов сгоревшего автомобиля. Сейчас непонятно, белый он был, или это просто так выгорела висящая хлопьями и свернувшаяся мелкими барашками краска. Пожарная пена щедрым ковром покрывает всю площадку перед распахнутым гаражом, в воротах которого стоит, судя по всему, владелец машины и стеклянными, безразличными глазами смотрит на своë утраченное имущество. Пожарные уже никуда не торопятся, неспешно сматывают шланги и заправляют их обратно в машины.
Я выхожу из УАЗика и расчехляю фотоаппарат. Мой интерес представляют четверо патрульных, молча стоящих в ряд перед пожарищем. Вид у них настолько безразличный и отстранённый, что для полноты картины им не хватает только кульков с семечками в руках. На лицах их написано полное непонимание смысла их присутствия на этом событии вперемешку с сонной усталостью. Рядом с ними стоит майор Маруняк и так же безразлично наблюдает за работой пожарных. Я щелкаю сгоревшую машину, и вспышка фотоаппарата будто вырывает военных из оцепенения, заставляет отвлечься от зрелища и повернуться ко мне.
- О! Витя! - Маруняк, оживившись, шагает ко мне, - приехал уже? Быстро ты, молодец! Давай сейчас нас сфотографируй, я на место только встану. Вот отсюда щелкни.
Он становится на прежнее место, и я принимаюсь за съёмку. Патрульные улыбаются и не могут удержаться от косых взглядов в сторону фотокамеры, майор же принимает вид серьёзный и суровый. Он поджимает губы и хмурится, сочувственно глядя на забросанное пеной пожарище. Картина получается какая-то сюрреалистичная: четверо улыбающихся милиционеров на фоне пожара. Они бы ещё большие пальцы показали.
После десятка отснятых фотографий майор меня отпускает, и через двадцать минут я уже сплю мёртвым сном на самом удобном матрасе на полу самого удобного спортзала. До утра меня никто больше не будит, и только команда «рота, подъём!», помноженная сразу несколькими дневальными, которые, словно петухи в деревне, один за одним, наперебой, подхватывая друг друга, звонко заорали в просторном зале. Я, пользуясь общей неразберихой, натягиваю на голову одеяло и на правах ночного патруля сплю до самого завтрака.
Сентябрь на своём излёте, будто проникшись общим праздничным настроением, радует теплом и ярким проливным солнцем. Редкая охряно-желтая и красная листва пылает огнём, ликует в своей нарочитой торжественной яркости, точно кто-то прокрутил до упора ручку насыщенности на экране, да так и оставил, бросил и ушёл по своим делам. По школьному стадиону лениво перекатываются опавшие за ночь листья, гонимые легким, едва уловимым ветром, а выцветшая под открытым солнцем трава упрямо начинает выпрямляться, после промаршировавшей по ней сотнями ботинок патрульной бригады. Я уезжаю с последними патрулями. Батарейки фотоаппарата за ночь зарядились, и мы с ним готовы к новому дню работы, главному дню праздника. Суббота на главной площади дожинок расцветает десятками палаток, весёлой музыкой, ряженными и сплетением тягучих пряных ароматов жаренного мяса, выпечки, мёда и пива. Я иду по стихийной аллее из разноцветных шатров и, никуда не торопясь, разглядываю ярмарку мастеров. Вот стоят рыцари в кольчугах, каждая килограммов по двадцать, наверное. Они блестят, переливаются на солнце коваными стальными чешуйками, словно огромные сказочные рыбы. Рядом стоят, застыв в неподвижности, девушки-модели в нарядах из чего-то непонятного, кто-то в платье из древесной коры, кто-то окутан с ног до головы пальмовыми нитями. «Красивые», - замечаю про себя я и останавливаюсь возле них на какое-то время. Девушки вскоре меня замечают и, переглянувшись, улыбаются друг другу. Я иду дальше. Здесь играет баян, и небольшой народный ансамбль трещит стиральными досками, стучит в топоры и пилы, распевая при этом задорные песни. Прилавки пестрят изделиями из льна, золотой соломки, самодельными свистульками, шкатулками и статуэтками. Блестят узорным орнаментом деревянные ложки и опоясанные расписанными ободками настенные часы. Под удивлённые и одобрительные возгласы мастер вырезает у всех на глазах из деревянного пня такое же удивлённое, будто в ответ зрителям, лицо. Рядом двигают огромные шахматные фигуры по исполинской доске неторопливые старики, и тут же, сбоку, на таких же огромных досках идут баталии в шашки. Легкий, невесомый какой-то художник так же легко и, кажется, совсем небрежно пишет портрет случайно присевшей рядом девушки. Атмосфера царит легкая и праздничная. Памяти на карте фотоаппарата достаточно, и я с удовольствием снимаю всë вокруг.
Время незаметно и просто, скользя и ускоряясь по наклонной праздника, докатилось к полудню. Желудок, уже отформатированный армейским режимом, задумчиво и натужно начинает урчать и троить. Наглядевшись на шашлык-машлык я, тяжело вздохнув и поморщившись, с твёрдой уверенностью, что наступит и на моей улице праздник, выныриваю из объятий торжества и направляюсь в ближайший магазин. Испытывая огромное удовольствие и гордость от того, что на моей голове вместо серого милицейского котелка с козырьком красуется чёрный, купленный у дембеля, а потому эффектно отбитый и подвëрнутый берет, я беру пачку чипсов с солью и бутылку молока и становлюсь в кассу. Народу не много, все на празднике, и уже через несколько минут я сижу на лавочке во дворе и с довольным хрустом, ощущая себя сказочным падишахом за персидским столом, пирую своим нехитрым яством. Ласковое осеннее солнце в разгаре так кстати наступившего бабьего лета наполняет двор янтарным светом, заползающим в каждый потаённый уголок тёмных подъездов и мрачных подворотен, заливает своими яркими и лёгкими лучами и меня, и мою свежеокрашенную, ещё пахнущую масляной краской, скамейку. Чипсы тают во рту, смешиваясь с холодным молоком, и я с удовольствием, как будто останавливая время, проматывая его назад, вспоминаю, как мама резала тонкими, полупрозрачными «лустачками» картошку и жарила её на подсолнечном масле. Иногда масла не было, и в ход шёл свиной жир, но тогда кухня погружалась в сизую густую дымку, да и вкус у картошки был не тот. Прожаренная до золотого хруста, так, что нельзя было на вилку наколоть, тут же рассыпалась на острые осколки, картошка «фри» маленькими порциями, не больше одной тарелки за раз, по очереди подавалась на стол. И мы с сестрой с голодными собачьими глазами, нетерпеливо ëрзая стульями, сначала ждали, а потом завидовали друг другу в ожидании своей порции. И Люда, на правах старшей, всегда бессовестно и нагло выхватывала из моей тарелки самые поджаристые кусочки. И было смешно и удивительно, почему в американском кино картошка «фри» имеет форму какой-то соломки, и где берут картошку, чтобы делать её такой длинной.
Вскоре пустая пачка отправляется в мусорку, я залпом допиваю молоко и отправляю бутылку туда же. Немного посидев во дворе я поднимаюсь со скамейки и, отряхнув жёлтые крошки со штанов, не спеша иду в сторону школы. Прикинув направление я решаю срезать через дворы, по моим подсчётам идти нужно километра два, может три. Подготовка к дожинкам не ограничилась центром города, дворы тоже прибраны, площадки покрашены, мусора не видно нигде. Через пару кварталов на детской площадке я натыкаюсь на патруль, беседующий с посетителями двора, которые явно не по возрасту оккупировали детскую беседку и уходить совсем не собираются. Я включаю фотоаппарат и подхожу поближе. Трое из них сидят тихо и смотрят себе под ноги, разглядывая батарею бутылок, уютно расположившуюся под лавочкой, а их вожак, человек неопределённого возраста, с ноздреватой серой кожей и нестриженными сальными космами, наполовину закрывающими уши, стоя ведёт горячую полемику со старшиной.
- О, ещё один, - небрежно бросает он в мою сторону, - ты что снимаешь!? Тебе кто разрешение дал меня снимать!? - возмущается задержанный и делает резкий выпад в мою сторону. Двое патрульных тут же придерживают его за локти, но он презрительно отмахивается от них и возвращается на прежнее место, - вот ты мент, - продолжает начальник алкашей начатый до моего прихода разговор, глядя на старшину, - ты зачем мент? - он делает паузу, ожидая ответа на свой вопрос, но, когда ответа не следует, продолжает: - вот ты должен беречь мой покой, правильно?
Старшина всë это терпеливо и молча выслушивает, слегка наклонив голову.
- Правильно, - сам себе отвечает задержанный, - вот видишь, я с друзьями отдыхаю культурно, - он подхватывает с земли ополовиненную бутылку вина и демонстрирует милиционеру, - никому не мешаю, а ты мне мешаешь. Ты уважение должен предъявить моими друзьями, как и мы, - заблудившись в собственной фразе, он замолкает и, судя по лицу, напрягает мысли, - короче, - выдыхает он, - мы вам не мешаем, и вы нам не мешайте, окей?
Повисает пауза, алкаш поворачивается к друзьям и обнадеживающие им подмигивает. Старшина тоже поворачивается к патрульным и устало кивает в сторону своего собеседника.
- Пакуйте его, - негромко приказывает он, - пусть в обезьяннике посидит, протрезвеет хоть.
Двое патрульных подхватывают вожака под руки и уводят с площадки. Тот идёт гордо, даже не сопротивляясь. Лицо его выражает суровую обречённость, ни дать ни взять проваливший восстание декабрист, ощипанный, но непобеждённый.
- Разбежались! - бросает старшина остальным, и компания, подхватив бутылки, быстро исчезает с детской площадки.
Я иду вместе с патрульными к милицейскому УАЗику и делаю ещё несколько фотографий, как вдруг понимаю, что мне нужно срочно в расположение.
Когда я закончил четвёртый класс, мы летом ездили в Молдавию в дом отдыха на Днестре, и мне почему-то запомнился местный сосуд для вина под названием «бурлуй». Вспоминается он мне сейчас по простой причине - мой живот издаëт именно такой звук. «Бурлуй, бурлуй...», - вновь доносится из моего кишечника. Да, идея есть чипсы с молоком была, судя по всему, опрометчивой и необдуманной. Я бросаю взгляд на водителя и с облегчением узнаю в нём Семуткина.
- Санёк, до школы подкинешь? - спрашиваю я его, открыв дверь, - сильно надо.
- Залазь, - кивает он в сторону заднего сиденья, - место как раз ещё одно есть.
УАЗик трогается с места, и я радуюсь пустым праздничным улицам города. До школы мы доезжаем минут за десять, Семуткин высаживает меня на автобусной остановке в ста метрах от стадиона, и я быстрой спортивной ходьбой устремляюсь к трёхэтажному зданию в середине квартала.
После ужина меня находит Маруняк и, отведя в сторону, даëт новое задание.
- Слушай, Витя, - говорит он, - спустили такое распоряжение: берёшь сейчас камеру и проводишь опрос у прохожих. Подходишь и спрашиваешь: какое ваше отношение к сотрудникам милиции, несущим службу на улицах вашего города. Сам понимаешь, негатив нам не нужен, если неудачный отзыв - просто стирай запись.
- Понял, - киваю я, - а где опрашивать?
- Да здесь по району походи, по дворам там прошвырнись, к магазину, далеко не надо.
- Хорошо, - отвечаю я, - я как раз на зарядку камеру ставил, батарея уже полная, наверное.
- Ну тогда вперёд! - Коротко кивает майор и указывает жестом на выход.
Я выхожу на фотоохоту и, решая куда пойти, оглядываюсь по сторонам. Вечерние сумерки уже неторопливо расползаются из длинных косых теней зданий, срезанных закатывающимся солнцем. Окна соседнего дома пылают огнём, плавясь ярко-оранжевым светом отражённого заката. Туда я и решаю пойти в первую очередь. Во дворе немноголюдно, и я решаю подойти к молодой паре на скамейке.
- Здравствуйте, - приветствую я их, и включаю камеру, - скажите, пожалуйста, какое ваше отношение к сотрудникам милиции, несущим службу на улицах вашего города?
- Ну... - растерянно тянет девушка, - да нормальное отношение, за порядком смотрят...
- Да пидоры они все! - вклинивается в разговор её молодой человек, и тут я понимаю, что он мертвецки пьян.
- Миша! - одëргивает его девушка.
- Так а что? - разводит он руками с довольной улыбкой, - меня спросили, я ответил.
- Понятно, всего хорошего, - недовольно ворчу я и перематываю запись на начало.
Следующими я подхожу к пожилым женщинам, сидящими на лавочке под открытым настежь окном. Интервью с ними получается то что надо, и я, поблагодарив своих собеседниц, иду дальше в поисках подходящих прохожих. На этот раз мой взгляд цепляется за невысокого мужичка с плетёной корзиной в руках, явно купленной только что на ярмарке. На вид он трезвый и не злой.
- Извините, - окликаю его я, - здравствуйте, не могли бы вы пару слов на камеру сказать?
- А чего ж не сказать? - хрипло усмехается мужичок, - спрашивай.
- Скажите, - говорю я и направляю на него объектив камеры, - как вы относитесь к сотрудникам милиции, несущим службу на улицах вашего города?
- Ну как отношусь? - он на несколько секунд замирает и задумчиво прищуривается, будто выбирая из внутренней картотеки нужные слова, потом продолжает: - вот смотри, у меня гараж обокрали, я ментов вызвал. Через сколько думаешь ко мне приехали?
Я молчу в ответ, а он пристально смотрит на меня в ожидании ответа. Повисает пауза, разбавленная только ленивым жужжанием кассеты в видеокамере.
- Через день! - наконец выпаливает он, - понимаешь? Через день! И кто приехал? Старшина какой-то вшивый и ваших этих парочку... Солдатиков из части.
- Ясно, - выдыхаю я и опускаю камеру, - пойду я, наверное, всë равно это никуда не пойдёт, сами понимаете.
- Нееет! - возмущается мужичок, - ты уж снимай, раз подошёл!
Я снова включаю камеру и навожу на него, на что мой собеседник одобрительно кивает и с азартом продолжает рассказ:
- Протокол, значит, составили, а я и спрашиваю: «а какой взлом? Взлом написали, а взлома то и не было! Замок как висел, так и висит, а из гаража всë вынесли. Это как так получается?» Почесал ваш старшина патылицу и пишет: «проникновение способом подбора ключа». Ну понятно, ключ, стало быть, подобрали, а потом замок таким же макаром назад закрыли, так получается? Ну и что ты думаешь, нашли воров?
- Нет, наверное,? - Безразлично отвечаю я.
- Да конечно нет, - обречённо машет рукой мужик, - но дело даже не в этом. Я через неделю в гараже разбирал, ковёр с задней стены снимаю, а стены то и нет, понимаешь? Они стену разобрали по кирпичам! Разобрали, стало быть, всë вынесли и ковром обратно завесили. А ваши сыщики даже этого не рассмотрели! Вот такое у меня отношение к сотрудникам милиции, несущимся... Как ты там говорил?
- Понятно, - вздыхаю я и выключаю камеру, - спасибо за помощь.
- Да пожалуйста! - с задорной улыбкой восклицает мужик и подхватывает поставленную на тротуар корзину, - обращайся!
- До свидания, - бормочу себе под нос я, уже перематывая плёнку на начало остросюжетного интервью.
В дальнейшем моими клиентами были только женщины в возрасте. Я записал ещё несколько лестных отзывов и уже в сгустившейся темноте направился обратно в школу. Возвращаюсь я за полчаса до отбоя. Возле поста дневального меня встречает майор Белых и с сердитым удивлением смотрит на меня из-под сдвинутых бровей.
- Я не понял, - с лёгкой улыбкой говорит он, - а где это ты ходишь в такое время?
- Интервью брал у местных.
- Какое, нахрен, интервью!? - распаляется майор, - ты что, один вечером в ментовской форме по «Ритму» шарился? Ты совсем ëбнутый!?
Я стою и смотрю на него растерянным ничего не понимающим взглядом. А майор нервически усмехается и потрясает в воздухе неопределённым жестом из растопыренных пальцев.
- Тебя кто, блядь, отправил в ночь одного?
- Майор Маруняк.
- Можешь его поблагодарить! Это твоë счастье, что ты в целом виде вернулся! - хмыкает Белых, - это то же самое, что у нас вечером по «Гомсельмашу» одному по ментовке ходить. Убьют и труп потом не найдём! Завтра в школе до выезда сидишь, понятно?
- Так точно, - опешив отвечаю я.
- Всë, иди отбивайся, я замполиту доложу по возвращении.
- Есть, - я отдаю честь и ухожу по проходу среди матрасов к своему месту. «Ну и отлично», - думаю я, - «всë хорошо, что хорошо кончается. Уж отсидеть в школе до отъезда я точно сумею».
Сон наступает мгновенно. Дожинки для меня закончились. Завтра обратно в часть.