Чебурашка вошел во вкус. Он лаял самозабвенно и на разные лады. Напрыгивал короткими лапами на забор, просовывал нос между щелей. И лаял, лаял. Затихал - и начинал заново. Чебурашка был псом добродушным, молодым и веселым. И лаял он просто так, в качестве развлечения.
Таня, которая совсем не была готова к визиту Миши, металась по комнате. Коричневое платье она забраковала. “Подумает еще, - Таня сопела, стаскивала с себя платье, а оно не хотело - цеплялось пуговицами за волосы, - что ради него выпендрилась. Подумает: вот же какая дур..ха. Будто она в платье таком по дому ходит. Опять смеяться будет”.
В конце концов, Таня рассердилась. И выйти к Мише решила так, как ходила дома - в трико, закатанном до колена, и старой футболке. Помаду Таня, тем не менее, с губ не стерла. Пусть все же будет она, помада. Так красивее.
- Чебурашка, - Таня остановилась на крыльце, - чего ты разгавкался? Кто там пришел-то? Ну-ка, тихо! Гавкает да гавкает. Почтальон, что ли?
И она открыла калитку. Миша расплылся в улыбке. Он был опять в своем красном спортивном костюме. Волосы его заметно отросли. И темными волнами спускались с затылка на шею. В руках у Миши был пакет.
“И чего, - подумала Таня, - я его раньше-то у моря все представляла? Какое море? Просто принц. Он - принц”.
- Уходить уже хотел, - поморщился Михай, - думал, не откроешь. Уже почти ушел даже.
Таня непроизвольно дернулась в сторону Миши - будто боялась, что он действительно уйдет.
- Тихо-тихо, - он удержал Таню за плечи, - чего ж я сейчас-то уходить буду? Зря я по жаре к вам перся? Далеко забрались! Нет бы мне в другую девушку влюбиться. В ту, которая поближе проживает. Хоть в Кукухину твою. Так нет же.
Таня внутреннее возликовала: “влюбиться”. Он сказал про любовь!
- А что, - спросила она осипшим голосом, - разве ты влюбился в меня?
- А ты, - Миша стал серьезным, - разве не видишь?
Тане хотелось сказать, что ничего она не видит. Но Миша смотрел требовательно. И даже возмущенно. Будто не видеть его влюбленности могла лишь какая-то неразумная девица. Да к тому же лишенная зрения и сердца.
- Вижу, - выдохнула Таня.
- А раз видишь, - обрадовался гость, - то нам просто необходимо поговорить. Идем на речку. Посидим в теньке. У меня тут, - Миша потряс пакетом, - лимонад и конфеты. Хотел мороженое купить тебе - а продавщиха на меня глаза выпучила. Какое мороженое, говорит, за мороженым в город езжай. Как вы тут живете вообще?! Ты эскимо-то ела хоть раз в жизни?
- Я сейчас, - Таня оглянулась на дом, - подожди. Я быстренько.
- За купальником? - Миша подмигнул сразу двумя глазами.
Таня фыркнула. Она быстро забежала во двор, заперла дом на ключ, ключ отнесла в летнюю кухню. Пляскины всегда оставляли ключ в летней кухне - на специальном гвоздике.
Таня спешила. Запнулась и чуть не растянулась на крыльце. Краем глаза она заметила, что миска Чебурашки пуста. А ведь жарко. Отец ругался, если чашка была пуста. "Раз взяли животное, - говорил он, - то заботиться надо! Оно, животное, рук не имеет. Оно на цепи сидит. Сам не поешь - а животину накорми-напои".
“Потом, - подумала она быстро, - Миша ведь ждет, а нехорошо это - заставлять человека ждать на улице. И в дом не заведешь же. Светка припрется. И тогда начнется…”.
Они пошли по переулку. За заборами лаяли соседские собаки. “Сейчас бабка Кудашенко выйдет, - Таня украдкой любовалась Мишей, - она всегда выходит - если у соседей собаки заливаются. Выйдет и с разговорами пристанет. Ей ведь больше не с кем разговаривать, а хочется. Выскочит и начнет: курлык да мурлык”.
Бабушка Кудашенко в Конеяво жила давно - и привезли ее уже в немалом возрасте. Но понимали ее не все. Говорила бабка быстро, на каком-то чужом наречии. И за годы жизни в Конеяево говорить нормально она так и не обучилась. Таня бабку не понимала. И всегда норовила проскользнуть мимо ее дома поскорее - чтобы соседка не пристала с непонятным. Голос у бабки был тонкий, журчащий. Ее было жалко, эту бабушку Кудашенко. Но и очень уж она приставучая. Не понимает, что люди спешат.
И она вышла. И зажурчала. Таня поздоровалась.
- И вам не хворать, - улыбнулся соседке Миша.
Кудашенко еще что-то говорила им вслед, но Таня потянула Михая за пакет с лимонадом. И незаметно покрутила у виска.
На речке они оказались не одни. Как обычно тут купались дети. Взрослых не было. Лишь вдалеке чей-то приезжий гость уговаривал огромную черную собаку освежиться. Мужик был толстым. И в шортах. В Коняево мужчины в шортах не ходили никогда. Дядька показывал собаке на детей. “Смотри, - говорил он, - дети купаются! И Джеки так надо! Прыгай, Джеки, вода теплая!”.
Они прошли мостик, детей, мужика с собакой. И сели на траву - под ветки ивы.
Михай сразу обнял Таню. Таня покосилась глазами на берег - не объявилось ли там кого-нибудь, кто мог бы рассказать матери про них? Что сидит Таня и с молдаванами обнимается.
- Дуешься, - оттопырив губы сказал Михай, - и зря ты так. Я ведь не скрывался. Я ведь сам тебе все про себя рассказал бы.
- А что рассказал? - Таня посмотрела Михаю в глаза.
- Про жену, - ответил он, - была жена. И что тут такого? После школы поженились сразу. Она матери моей нравилась.
- А тебе? - ревниво спросила Таня.
- Мне тоже, - ответил он и отхлебнул лимонад из бутылки, - а как же иначе? Поженились, родился сын, потом еще сын один. А потом у нас отношения испортились. Родственники у нее с гонором были. Лезли в семью. Вот и испортили нам все. Я сейчас человек свободный. И ни Стелку, ни детей не видел уже три года.
- И не скучаешь? - спросила Таня. Она специально спросила голосом удивленным. Будто не верит такому, что отец с детьми три года не видится. Хотя в душе надеялась, что Миша признается в том, что не скучает совершенно. А скучает только по Тане.
- Скучал раньше, - ответил Михай, - а теперь отвык.
Таня посмотрела на него. Глаза у Миши были влажные. Будто он сейчас начнет плакать.
- Ядреный, - он отпил еще лимонада, - и прямо в нос шибает.
Нет, не плачет он, конечно. Это лимонад ему в нос ударил своими пузырьками. Таня с облегчением вздохнула. И тоже отхлебнула из бутылки.
- А ты мне, - продолжил Миша, - давно нравишься. Я тебя заметил еще тогда, когда ты с девчонками за туалетом курила.
- Курила, - сказала Таня, - но я не курю, вообще-то. Это я так, балуюсь.
- И нечего, - строго ответил Михай, - мне курящие не нравятся. Я с пепельницами целоваться не желаю.
И он вдруг как начал целовать Таню. А она, конечно, запарила в облаках.
- Не буду больше, - сказала она наконец, - говорю же: баловалась.
И больше они разговаривали. А целовались, целовались. Ели конфеты "Ласточка" и целовались снова.
Мужик с собакой, устав уговаривать, прыгнул в воду сам.
“Река из берегов вышла, - расхохотался Михай, - вот же боров какой”. И Таня тоже смеялась. И ей - впервые - было легко и радостно с Мишей.
На берегу, у мостика, появилась тетя Оля Мирошкина. С большим тазом белья на боку. Тетя Оля дружила с мамой Тани.
- Надо уходить, - поскучнела Таня, - скоро родители с работы придут. А я ужина не приготовила. И поросятам картошки не нарезала.
- Влетит? - спросил он.
- Нет, - хихикнула Таня, - по головке похвалят!
Они выбрались на берег, Михай шел неторопливо.
- С кавалером, Танюшка, - разулыбалась тетя Оля, полоща в воде цветастый халат, - смотрю прогуливается.
Таня выдавила улыбку и посмотрела на детей в речке - они весело бесились в пене от тети Олиного халата.
- А чей будет кавалер? - тетя Оля с любопытством осмотрела Михая.
- Приезжий он, - ответил Михай, - за Танюшкой вот и приехал.
Подошли к дому. Таня думала, что Михай пойдет к себе, стоять у калитки ей не хотелось. Родители или Светка вот-вот объявятся.
- Пить хочу, - сказал Миша, - от конфет и поцелуев сладких. Дашь воды хоть?
После того, как они сидели на берегу, целовались и парили в небесах, оставлять Мишу на улице - будто чужого - было неприлично. И стоило бы пригласить пройти, вынести ему воды в кружке.
Таня повела Мишу в летнюю кухню. Там у них стоял бак с питьевой водой из колодца. Холодной до того, что ломило в висках.
Михай пил воду, обнимал Таню одной рукой. Было темно и прохладно.
Скрипнула калитка. Таня вздрогнула. Миша, нагнувшись к окну, сообщил, что нечего Тане так вздрагивать. И что пришел не ее сердитый отец, а юная мадемуазель.
Светка!
Они вышли во двор. От калитки шла Светка. Завидев сестру с парнем, Светка остановилась. На лице ее заблуждала улыбка. Та самая, с которой Светка обдумывала свои затеи.
- Здрасьте, - сказала она.
- Здрасте, - сказал Михай. Он достал из кармана “Ласточку”, угостил Светку.
- А вы, - Светка закусила губу, - чего… ну, тут? В гости пришли?
- В гости, - Михай обнял Таню, - на чай.
Сестра хрюкнула. И юркнула в дом.
Таня смотрела как Светка поднимается по крыльцу. Острые коленки, тощие ноги, шкодливая физиономия. У, ведьма!
Она выпроводила Михая и зашла домой. На диване сидела Светка. На коленях она разглаживал письмо Тани для Миши. Про любовь, обман, жену, разлуку и прочее подобное.
- Хорошо придумала, - ехидно заявила Светка, - кот из дома - мыши в пляс. Ох, и достанется тебе! Это же надо - дома никого, а она уже мужиков навела. Представляешь, как папка наш орать будет? Вот ж ты смелая!
- Ты не говори отцу, - попросила Таня, - зачем говорить? Зашел человек воды выпить - и что тут такого? От жажды ему, что ли, лучше помереть? Так тебе бы больше понравилось? Отдай письмо! Не тебе оно писано!
Светка взвизгнула, зажала письмо в кулаке, побежала в комнату родителей. Таня понеслась за ней. Они молча, но громко сопя, поборолись на кровати. Любовное письмо превратилось в клочья.
- Не говори, - примирительно сказала Таня, - мы же сестры. И должны за друг дружку стоять. Хочешь, я тебе лимонада куплю? И на кино денег дам?
Она протянула Светке мизинец - так они мирились всегда.
- Три лимонада, - сестра радостно зацепила Танин палец своим, - и лосины. И кино.
Вечером Таня долго не могла уснуть. Ей хотелось, чтобы ночь прошла быстрее. И следующий день - тоже. А послезавтра, в выходной, они с Мишей поедут в город. И проведут вместе целый день. И там, в городе, бояться им совершенно некого. Ни Светки, ни отца с матерью, ни тети Оли, ни бабки Кудашенко в городе не было.