Вместительный салон городского маршрутного автобуса почти опустел к полудню. Утренняя волна пассажиров схлынула, оставив массу свободных сидений городским великовозрастным лоботрясам, разного рода маргиналам и тунеядцам.
Всем тем, кто в силу удачных обстоятельств избавлен от обязанности стоять звездным зимним утром на остановке. И пытаться уехать на самую раннюю рабочую смену.
Иван выглядел именно так, как положено тунеядцу.
Порядочно заношенный потертый пуховик и доставшаяся бесплатно кашемировая женская шапка-вязанка, завернутая в два подгиба. Растянутые черные штаны-треники с логотипом Nike, поддетые под штаны бабушкины рейтузы...
Иван как бы сливался с фоном.
Хитрое чистое лицо в очках, умный взгляд и сумка с ручками. С такими сумками женщины постарше ходят в булочную, или на рынок.
Сравнение с "женщиной постарше" Ивана, впрочем, не обидело бы. Но сравнить-то было и некому. Полупустой автобус несся из городского центра через промзону в родной Ивану спальный микрорайон.
Неспешно переворачивая страницы, Иван сидел в самом заду и читал местную газету. За окном проносились овраги, кусты, железные сварные обломки, груды кирпича и своры бездомных собак.
На одной из остановок прямо рядом с Иваном уселись два нормальных, таких, ещё нестарых мужика. Впрочем, сами себя они обозначили бы скорее как "парни", и на лицах это читалось. Такие лица бывают у мужчин, которые бросают последние силы на защиту рубежей уходящей, или уже фактически ушедшей молодости.
Зубные прорехи во рту, вкрадчивый запах рабочего пота и остатки вчерашнего перегара выдавали в них честных представителей рабочего класса.
Иван украдкой разглядывал мужиков, и разглядывал с большим интересом.
Сегодня мужикам было явно не на смену идти. А судя по воодушевленным лицам, предстояло им нечто вовсе не связанное с тяжелым трудом. В общем, хорошее такое предвкушение чего-то большого и многообещающего светилось на лицах мужиков-парней.
Вдруг один из них принял звонок на смартфон.
"Что? Да ты что?!! Когда? Хм... Ну, значит надо скинуться, собраться, да?.. Созвонимся"
- Пылькин умер.
- Когда?
- Вчера.
На этом в обмене репликами наступила пауза, а на лицах собеседников отразилось что-то такое, особенное.
- Тоже до шестидесяти не дожил...
- Ага. По больничкам в последнее время всё ходил, лечился, да.
Вроде говорить было больше особенно не о чём.
Что тут скажешь, узнав о смерти общего знакомого?
Не в автобусе же вспоминать, каким он парнем был. На то есть похороны, поминки и всё в таком духе, неприятное и грустное.
Иван испытывал вполне понятное невольное стеснение от услышанной чужой новости. Пришлось с утрированным интересом смотреть в окно, и не смотреть на мужиков-парней. Это удалось вполне.
Но вот, что Ивана немного удивило, и даже ужаснуло в подслушанном разговоре.
Это словечко "тоже" во фразе про "до шестидесяти не дожил".
"В каком смысле — тоже?" - задумался Иван.
Видать, у мужиков это не единственный уже общий знакомый, который не дожил до шестидесяти лет.
Отдельно Иван намотал на ус полезный признак приближающейся смерти среднестатистического мужика, которому ещё не исполнилось 60.
А именно: участившиеся визиты в поликлинику.
"Да, вот так, друг Пылькин, жил-жил, да и помер", - мелькнула у Ивана мысль где-то на задворках ума.
Мужики-работяги про Пылькина больше не говорили, и вообще всё помалкивали. После такой внезапной, неприятной новости и правда, на разговоры не тянет...
Иван свернул газету в сумку с ручками и собрался к выходу, так как приближалась остановка. Выйдя, Иван проводил уезжающий автобус взглядом.
Автобус увозил куда-то в даль честных рукастых мужиков. Им предстояли поминки и другие досадные хлопоты .
"А ведь ещё одна чья-то жизнь закончилась...", - подумал Иван. Не особенно-то его и потряс этот философский факт.
Иван вздохнул, и пошел по своим тунеядским, маргинальным делам.