Есть такая шуточка о том, что психолог — это такой человек, у которого на любой ответ найдётся сто вопросов.
Я люблю задавать вопросы и обычно задаю их много. Средь прочих вопросов есть такие, которые тоже часто являются темой для шуточек про психологов. «Что ты чувствуешь?» «Что ты думаешь?» «Чего ты хочешь?» Про последний яи хочу сегодня написать. Точнее, не про сам вопрос, а про то, как иногда люди даже шанса себе не дают на него ответить.
Иногда я спрашиваю человека напротив о том, чего он хочет (сейчас или в какой-то ситуации), или задаю более конкретный вопрос, например, о том, хочет ли он уйти в закат от меня сейчас, из семьи, прекратить разговор со мной, чтобы я что-то конкретное у него спросила, поговорить с начальником, съесть сырники на ужин, наорать на друга, выбросить половину вещей из комнаты ребёнка... Иногда я спрашиваю, а человек сразу же уходит в другую сторону — в сторону, которая про «можно» и «нельзя», «надо» и «не надо», «должен» и «не должен», «порядочно» и «непорядочно», «хорошо» и «плохо», «допустимо» и «недопустимо», «возможно» и «невозможно», «доступно» и «недоступно», «стыдно», «страшно» и так далее.
Так и отвечает. Как это выглядит?
— Хочешь ли ты прямо сейчас сбегать на кухню за сырниками и съесть их?
— О! Это же будет неправильно! Я же к тебе пришёл, у нас тут сессия, а я с сырниками. Как будто про какое-то неуважение к тебе. Так нельзя.
— Слышу. Но если допустить, что я не буду считать это неуважением, что мне в этой ситуации нормально, тогда ты хочешь прямо сейчас сбегать на кухню за сырниками и съесть их?
— Ой, я так не могу. Мне, всё равно, будет стыдно. Если бы ты сейчас встала и ушла, а потом ещё сидела и ела, мне бы это не понравилось. Я так не могу.
— Слышу, да. Но если пофантазировать о том, что мне нормально и даже, возможно, понравилось бы, если представить, что твой стыд мы сейчас отодвинули подальше или как-то обезоружили, тогда ты хочешь ли прямо сейчас сбегать на кухню за сырниками и съесть их? Или не хочешь?
— Всё равно, это некрасиво по отношению к тебе. Я после такого буду чувствовать себя плохим человеком.
— Хочешь ли ты высказать всё своему сыну?
— Я не могу. Какая я после этого мать буду?
— Слышу, что ты беспокоишься за то, какая ты мать. Но я спросила о другом. Хочешь ли ты высказать всё своему сыну?
— Я боюсь, что это ухудшит наши отношения.
— Боишься. Но хочешь высказать?
— Это будет бесполезно. Он не услышит.
— Возможно. Но ты хочешь высказать или нет?
— Я не могу.
— Не можешь. Но хочешь или нет?
— Он не поймёт. Он даже слушать не станет. Думает только о себе.
— Ты хочешь отправиться в кругосветку с друзьями?
— Куда мне? У меня жена и маленький ребёнок?
— В кругосветку. С друзьями. Хочешь?
— И кем я после этого буду?
— Не знаю. Если ты знаешь, можешь потом рассказать. Но сначала скажи, хочешь или нет. С друзьями. В кругосветку.
— Так нельзя.
Диалоги, разумеется, вымышленные, но суть, я надеюсь, понятна. Разумеется, я не задаю вопрос на пустом месте. Бывает даже так, что задать вопрос меня побуждает именно сообщение о том, что человек хотел бы сырники, кругосветку, всё высказать. «Так бы и сказала ему всё». «Завидую им. Они могут поехать». «Хотел успеть проглотить перед нашей встречей, хотя бы, один сырник, но не успел».
Иногда человек, всё-таки, отвечает. Иногда я сразу обращаю его внимание на то, что вместо ответа на вопрос он куда-то в другое русло бежит.
Чем так важен ответ именно на поставленный вопрос? Зачем прислушиваться к себе, разбираясь, хочешь ты чего-то или нет, если, действительно, это самое что-то недоступно или противоречит твоим ценностям? Попробую объяснить.
Во-первых, иногда, если честно прислушаться к себе, можно обнаружить, что так-то и не хочешь. Не все наши фантазии о том, что можно было бы, основаны на желаниях. Возможно, тот же сырник перед встречей не хотелось, а было привычно надо, потому что время обеда. Не всегда же хочется есть по расписанию. Возможно, зависть, она не к конкретной поездке, а к самой возможности легко сорваться с места. Возможно, с сыном на самом деле хочется не говорить, а максимально увеличить дистанцию. И тогда уход от ответа на вопрос о том, чего хочется, создаёт видимость внутреннего конфликта, которого на деле нет. По сути человек страдает оттого, что ему не доступно то, чего он и не хочет.
Во-вторых, человек может, действительно, хотеть. Хотеть всё высказать, хотеть сырников прямо сейчас, хотеть в кругосветку с друзьями. Хотеть, но иметь множество причин, чтобы промолчать, подождать с сырниками, никуда не ехать. И тогда по сути внутренний конфликт есть, но он не осознаётся. Та часть, которая хочет съесть сырники, всё сказать, сорваться с друзьями в путешествие, она остаётся невидимой, то есть действует подпольно, без ведома человека. И потом непонятно, откуда постоянный ком в горле при виде сына, непонятно, как так забыл заплатить за сессию, непонятно, почему стал чаще кричать на ребёнка и не отпускаешь жену выпить кофе с подругами. (Варианты проявления той части, потребность которой и не удовлетворена, и не признана, и не оплакана, могут быть разные, но часть эта непременно так или иначе себя проявит).
Но если признать своё желание, честно сказать, что да, хочу, всё сказать, хочу сырников, хочу поехать, тогда появляется пространство для осознанного выбора. Для выбора, цена которого осознаётся. Это не значит, что человек непременно должен выбрать сырники, пламенную речь в адрес сына или поездку в дальние дали. Одного лишь желания для выбора мало. Желание должно согласовываться с внутренними ценностями. Кроме того, должны быть ресурсы на воплощение желаемого в жизнь. Иногда помимо этого необходимо преодолеть собственный страх, стыд, сепарационную тревогу. Но можно погрустить о том, что не получаешь. Можно поискать способы дать себе что-то другое, чтобы удовлетворить свою потребность, хотя бы, частично. Можно увидеть, насколько ценно то, что на другой чаше весов (семья, возможность быть в своих глазах хорошим отцом и мужем, время сессии, желание что-то обсудить в сессии, потребность сохранить отношения с сыном, что-то ещё).
Как могли бы выглядеть (и выглядят) те же самые диалоги, если бы в них можно было заметить желание?
— Хочешь ли ты прямо сейчас сбегать на кухню за сырниками и съесть их?
— Если честно, хочу. Но это же будет неправильно! Я же к тебе пришёл, у нас тут сессия, а я с сырниками.
— Слышу. А если ты пришёл ко мне с сырниками, тогда что?
— Ты будешь меня осуждать.
— Хочешь спросить у меня, буду ли?
— Хочешь прямо сейчас сбегать на кухню за сырниками и съесть их?
— Вообще, да.
— Пойдёшь?
— Нет. Как будто остаться с тобой для меня важнее.
— Я чувствую сейчас благодарность к тебе за такой выбор. Мне иногда непросто даётся такой выбор. А как ты?
— Так странно, что кто-то видит, что я, вообще-то, вкладываюсь в отношения, что мог бы выбрать пойти, куда хотелось бы, а выбираю остаться. А я ведь часто стараюсь подстроиться, отказываюсь от чего-то, но для других это само собой разумеющееся.
— Хочешь прямо сейчас сбегать на кухню за сырниками и съесть их?
— Вообще, да.
— Пойдёшь?
— Нет. Остаться с тобой для меня важнее.
— Я чувствую сейчас благодарность к тебе за такой выбор. Мне иногда непросто даётся такой выбор. А как ты?
— А я почему-то злюсь. Не могу понять, почему, но аж руки в кулаки сжимаю.
— Хочешь прямо сейчас сбегать на кухню за сырниками и съесть их?
— Так странно. Перед самой встречей, вроде, хотел. Но сейчас уже не хочу. Хочу поговорить о том, что вчера произошло.
— Хочешь прямо сейчас сбегать на кухню за сырниками и съесть их?
— Вообще, да. Но время ограничено. Обсудить то, с чем шёл, хочу больше.
— Ты хочешь отправиться в кругосветку с друзьями?
— Сейчас прислушался к себе и понимаю, что не хочу.
— Но ты говорил, что завидуешь.
— Завидую. Завидую их энергии. У меня столько нет. Раньше бы легко сорвался. А сейчас представил, что если бы даже было можно, если бы жене и сыну было нормально и без меня, всё равно, остался бы дома.
— Ты хочешь отправиться в кругосветку с друзьями?
— Хочу. Но не могу. Куда мне? У меня жена и маленький ребёнок? Как они без меня? Им без меня плохо будет.
— Как ты себя чувствуешь, когда говоришь об этом?
— Руки опускаются. Грустно как-то. Неизвестно, будет ли ещё такой шанс.
— А расскажи о том, зачем отказываешься.
— Я люблю свою семью, жену люблю, сына люблю. Хочу услышать его первое слово, увидеть первые шаги. Он такой классный сейчас. Уже болтает на своём младенческом. Вчера весь вечер такой: «па-па-па-па-па». Понятно, что это ещё не слова, но ведь скоро уже.
— Улыбаешься, когда говоришь.
— Да. И так тепло внутри.
— А кругосветка?
— Грустно. Но уже как-то иначе грустно. Сейчас попробую заметить, в чём разница.
— Хочешь высказать всё своему сыну?
— Я не понимаю.
— Можешь обратить внимание на свои ощущения? Что сейчас с телом происходит?
— Нормально всё, вроде.
— Я вижу на лице какое-то движение. Верхняя губа дёрнулась.
— Да. И подташнивает. Похоже на отвращение. Не хочу с ним говорить. И видеть тоже не хочу после всего.
Диалоги, разумеется, вымышленные, но суть, я надеюсь, понятна. И разница, надеюсь, тоже понятна.
Разумеется, чтобы ответить на вопрос о том, хочешь чего-то или нет, неплохо бы уметь распознавать свои потребности. Ответ на этот вопрос находится не в процессе размышлений, а из обращения внимания на телесные и чувственные процессы.
