Продолжение воспоминаний Прасковьи Николаевны Татлиной
Моя погибель. Мимо нашего дома несколько раз в день на паре красивых лошадей проезжал военный. Была зима. Лица, закрытого воротником, я не видела, а султан на шляпе видела. Раз, одна из приживалок обратилась ко мне с вопросом, нравится ли мне этот военный и, не получив ответа, прибавила, что, в случае моего желания, он приедет просить моей руки.
Я приняла это за шутку, и как же могла отвечать на все как не взрывом смеха! Приживалка словно комиссию получила вести сватовство и продолжала, что военный знает наше семейство и желает быть принят в дом. Но я и слушать перестала, что она говорила.
Между тем, нянька моего брата, не поняв разговора, а может быть, желая подслужиться матери, искаженно передала ей о нашей беседе, и мне досталось не меньше, чем "губернаторской дочке из-за Чичикова".
Около этого времени мы были ночью разбужены повесткой, требовавшей отца к присяге Константину. 9-го января (1826) приехал мой будущий муж. Он разговаривал в гостиной, куда я и не заглядывала, протанцевал весь вечер с молодежью, которой уж очень много набралось тогда.
Равнодушная к окружавшим, я не догадывалась, что решалась моя участь. 10-го января было воскресенье. Отец пошел со мной в Донской монастырь, а снегу было так много на площади перед монастырем, что я едва прошла. Вечером отец и мать поехали к военному человеку. На другой день, утром, когда отец не приходил еще со службы, явился Петр Васильевич.
Я была в это время наверху, в своей комнате. Когда пришли просить, чтоб я сошла вниз, со мной сделалась лихорадка, забились зубы, и живо, вереницею, стали проноситься предо мной страшные сцены из романов Радклиф, а действительная обстановка отошла в сумрачную даль.
Я смотрела на комод, но видела что-то иное, бесформенное, не имеющее ничего общего с комодом, что-то иное, чему и названия подыскать нельзя. Мне казалось, что и мой организм видоизменился, что я не та, что была прежде, и что я могу рассматривать себя как нечто отдельное от своей персоны.
Овладев собой, стремительно сбежала я с лестницы и вошла в одну дверь гостиной, когда в другую входил отец. Подойдя к отцу, Петр Васильевич стал на одно колено и что-то говорил ему. Отец что-то отвечал ему. Встав, жених подошел ко мне и, тоже став на одно колено, сказал, что "умеет горячо любить" и еще что-то. Отвечала ли я ему, не помню.
Как желала я, чтоб это было только комедией! Но вечером пришёл священник, нас благословили, и 24-го числа назначили свадьбу. Жених приезжал каждый вечер; каждый вечер были гости, и две недели прошли в приготовлениях, примеривании платьев и поездках по городу, а в свободное время я читала романы Радклиф и как нарочно самые страшные. Я жила в мире фантазий, а из действительности понимала одно: я переходила из-под опеки отца под опеку мужчины, который сказал, что любит меня.
Шафером у меня был двоюродный брат, очень расположенный ко мне. Видно, венец был очень тяжел, потому что он так держал его, что часто закрывал мне глаза, и я едва удерживалась от смеху. Когда ему заметили это, он сказал: сестра так хочет. Ну, я не хотела быть без глаз, а у меня их не было. Да к чему они и теперь!
Мой муж был воин, закаленный в боях с наполеоновскими войсками, имел Кульмский крест и Георгия за храбрость, в 1814-м году был в Париже. Он был стройный, с горделивой осанкой и самоуверенным видом; поэтому "кумушки" поверили, что у него сто тысяч капиталу и убедили в этом мать.
Он был вдовец и на 17 лет старше меня. О прежней жене своей, умершей скоро после свадьбы, он ничего не говорил мне. Чтоб выпытать что-нибудь, я поддразнивала его и называла "Синей бородой"; в отместку за это, он рассказывал сцены из жизни своего отца и деда (мне казалось это страшным). Грубый быт, в котором рос мой муж, и военная простота того времени отражались в его словах, когда он приходил в негодование: тогда можно было услыхать такие выражения, как "свести женщину на конную", "содрать с живого кожу".
Но он был очень добрый человек и страстно любил меня: когда родился первый ребенок, он от радости упал в обморок. Его любовь ко мне вселяла во многих зависть, и в числе этих "многих", странно сказать, была мать моя, которая впрочем, тоже любила меня. Ее зависть, происходившая "от воображения, что мы богаты, а родным мало помогаем", страшно портила мой счастливый характер.
Я не осмеливаюсь анализировать то чувство, которое на мгновение вспыхнуло во мне, когда после неприятного разговора мать злобно произнесла: "Как все ей благоприятствует!". Были безумные, который завидовали даже тому, что муж ревнует меня. Ведь ревность считали тогда высочайшим проявлением чувства любви.
Имея случаи не на сцене и в романах, которые лгут на действительность, наблюдать припадки бессмысленной ревности, я назову ее ярким проявлением человеческой тупости. Ревность обнаруживает близорукость ума, отсутствие логического мышления, признание себя недостойным любви ревнуемого; ревность несовместна с гордым сознанием своего достоинства, а с другой стороны, недоверие, скрывающееся в ревнивце, оскорбляет человеческое достоинство того, к кому относится ревность.
Если б мой муж сразу мог понять меня, он не ревновал бы. Во-первых, и тогда и после, я была того убеждения, что замужняя женщина, интересующаяся романическими похождениями, непременно дура, женщина неспособная к умственной деятельности, не умеющая найти серьёзной цели в жизни.
Во-вторых, гордость не дозволила бы мне переменить мужа на другого мужчину. Он был мой муж, и довольно. Я умела найти в нем много прекрасных качеств и никому не позволила бы не уважать его, вследствие моей измены. А проявления его неосновательной ревности доходили до ломания столов. Случаев, ничем с моей стороны не вызванных, было очень много. Ограничусь приведением одного.
Однажды мы обедали у моего брата. Была весна, по Москве-реке шел лед. После обеда брат предложил мне посмотреть на разлив реки с Каменного моста, находившегося близ его квартиры. Я согласилась, а муж остался у брата. Возвратившись, я заметила, что муж сердится: он приревновал меня к брату.
Не сознавая за собой никакой вины, я смеялась и весело шутила с братом. Наступали сумерки. Петр Васильевич заторопился домой. Хмурый вышел он на крыльцо и, садясь в коляску, нервно крикнул кучеру: "в Хорошево!". Как артиллерист, мой муж был охотник до лошадей. Тогда он имел пару бешеных вороных коней, с которыми кучер едва справлялся.
Эти лошади и прежде несколько раз носили нас; я боялась ездить на них и терпеть их не могла. Мы помчались в Хорошево. Я была ни жива, ни мертва. Я не пробовала говорить с мужем, потому что он был страшен; но думаю, что и голоса-то у меня не было. Подъехав к реке, мы остановились.
Муж вежливо предложил мне руку (он всегда учтиво, по-рыцарски, обращался со мной). "Посмотрите на разлив", - прозвучал он. Река красиво бурлила, озаряемая лунным светом. Я тряслась и молчала. Постояв немного, он тем же порядком посадил меня в коляску, и мы ночью возвратились в Москву.
Сначала такие выходки поселяли во мне страх, а потом они были "смешны мне". Несмотря на это, я любила мужа более всех, кроме детей, а он ревновал меня и к ним, обижаясь, что я более, чем для него, употребляю времени на заботы об этих беспомощных созданиях.
Итак, не ревность моего мужа составила горе нашей брачной жизни. Не раздражая Петра Васильевича, правдиво смеясь над этим чувством его, я отыскала примирение. Но я не могла примириться с тем взглядом, который до сих пор лежит в основе всех отношений русского мужчины к женщине. Для него "женщина есть вещь".
И такой взгляд, до поры до времени, останется неизменным, так как мужчина-то наш не сознаёт себя индивидуумом. А между тем русская женщина, при некоторых условиях, далеко опережает сожителя в сознании своей человечности. Он рабски влачит свое существование в служебных сферах, а жене предоставляется действовать как рабыне, но свободно мудрствовать. Вот почему мужчины называют нас фантазёрками.
Говоря аллегорически, мы действительно для них Фантазии. Но об этом после. У меня с Петром Васильевичем были совершенно различные понятия о жизни, были разные интересы в жизни и различные цели. Я несколько раз убегала от него к родителям, хотела совсем убежать; но возвращалась, потому что без него я не могла бы провести в своей жизни цели, которые наметила. А цели у нас были неодинаковы; но я говорю это не в порицание своему мужу: разные были у нас жизни.
Отец его был суров и мало просвещен, общественного воспитания Петр Васильевич не получил, из дома родителей поступил в военную службу, которая всякого прочит жить с оглядкой; далее следовала служебная практика, способная озадачить и воина с Георгиевским крестом. У Петра Васильевича выработался практически взгляд на жизнь и оробелость.
Вот случаи, которые оправдывают его и вместе с тем подтверждают мой взгляд на русского мужчину вообще.
По природе, мой муж был даровит и способен к разнообразным служебным занятиям. Оставив строевую службу, он сделался инженером. Однажды, красивые лошади его, запряжённые в коляску, стояли у магазина на Кузнецком мосту. К тому же магазину подъехал инженер барон Ф. Завистливый барон спросил у кучера, кому принадлежат кони, потом что-то кому-то сказал, и чрез несколько времени, мой муж, заподозренный в казнокрадстве, лишился места (а лошади были куплены на деньги первой жены его).
Другой случай тоже из странных. Генерал Б., бывший начальник Петра Васильевича, недалеко от Москвы устроил завод. У него были обширные планы. Чтоб привести их в исполнение, управляющим нужно было определить человека честного и вместе с тем, безусловно покорного. Вышколенный в военной службе вполне удовлетворял такому требованию. Мой муж работает усердно: днем не бывает дома, а по ночам спит в сапогах. Устроение завода заняло несколько лет. Генерал доволен. Моя дочь воспитывается (в награду за усердие отца) вместе с детьми генерала, а гувернанткой у них (у дочери генерал-лейтенанта) учительница пения, приглашенная из Италии.
Но в голове владельца завода роятся "дьявольские намерения". Для осуществления их и нужен был человек, неспособный на донос и дисциплинированный до рабства. Моего мужа приглашают подороже застраховать завод и сжечь его!
Привычка подчиняться чужой воле была до такой степени сильна, что Петр Васильевич не осмелился сразу возразить генералу. Растерянный, бледный, обезличенный, он прибежал ко мне, ища нравственной поддержки, чтоб отказаться от дурного дела. Он ни минуты не колебался, но в нем была "заглушена" решимость протестовать.
Через несколько дней мы выехали в Москву. Завод, конечно, не сгорел, а мы бедствовали. Бедствие состояло не в потере хорошего денежного содержания, так как мой муж быстро получил не худшее место, а в потере обстановки, очень благоприятной для воспитания наших детей.
Знаменитые учителя и учительницы занимались со старшей дочерью и развили в ней охоту учиться: французский язык она усвоила в совершенстве, к музыке получила склонность. Когда порвалась связь с домом генерала Б., мне пришлось не только изобретать средства к продолжению образования детей, но и бороться за это образование.
Обстоятельства клонили к тому, чтоб я отказалась от своего намерения; но отказаться было равнозначно смерти. И вот почему.
Тогдашняя литература укоренила во мне убеждение, что "человек должен быть счастлив на земле". Ведь это остроумно доказывал г. Карамзин. Хотя история и действительность не подтверждали этого взгляда, но я, наперекор всему, считала его непреложным. Молодые люди думают найти счастье в браке, но он всегда приносит горе: любящие друге друга мучаются из-за любви, а ненавидящие из-за неприязни.
Да мне не нужно было и таких рассуждений, чтоб сделать оценку брака: я жила в браке честно и добросовестно, неэгоистично и рассудительно, а он погубил меня. В силу одного этого сознания я неизбежно должна была прийти к желанию устранить свою дочь от брака; единственно этим я думала сделать ее счастливой. "Брак есть несчастье, а человек должен быть счастлив; следовательно, не нужно брака".
Но ведь брак служит обеспечением женщине, - значит нужно найти другое обеспечение для дочери, нужно сделать ее способной жить независимо от мужчины, дать ей надежную опору в самостоятельной деятельности. Итак, задача решена: моя жизнь получает осмысленность, и озаряется благим стремлением сделать дочь счастливой посредством музыкального образования. С ужасом вспоминаю я теперь, что я сделала, что я сделала!