Телефон молчал уже пять часов. Артем не звонил. Видимо, «имперский минимализм» и общество Лизы окончательно вытеснили из его головы мысли о «девушке из Ковровска».
В дверь постучали. Алена вздрогнула.
— Кто там? — голос сорвался на хрип.
— Это я, Аленка. Открывай.
Алена бросилась к двери, сорвала щеколду. На пороге стоял отец. Иван Петрович выглядел в этом узком гостиничном коридоре как вековой дуб, который по ошибке пересадили в цветочный горшок. На нем была простая фланелевая рубашка и куртка, пахнущая сосной, мазутом и домом.
— Папа? — Алена уткнулась ему в плечо, и слезы, которые она сдерживала весь день, хлынули потоком. — Ты как здесь?
— Да вот, мать места себе не находила. Сказала: «Езжай, Ваня, неладно там что-то». Сердце у нее вещун, — он осторожно погладил дочь по голове огромной, мозолистой ладонью. — Хорошо, что матери ты адрес сказала, насилу нашел. Ну, рассказывай. Где твой жених? И почему ты в этом клоповнике, а не в палатах каменных?
Алена, всхлипывая, выложила всё: про ужин, про двенадцать миллионов на розы, про Лизу и про то, как Антонина Павловна подстроила встречу с Пашкой. Иван Петрович слушал молча, только желваки на лице ходили ходуном.
— Антонина Павловна, говоришь? — переспросил он, когда Алена закончила. — Покажи-ка мне ее. Фотография есть?
Алена открыла в телефоне страницу бюро Элеоноры, где была выложена подборка «Счастливая семья готовится к торжеству». Там Антонина Павловна сидела в кресле, глядя в камеру с высокомерным достоинством истинной аристократки.
Иван Петрович взял телефон, прищурился. Долго вглядывался в экран, потом вдруг крякнул и сел на скрипучий стул.
— Ты посмотри... — прошептал он. — Надо же, какая метаморфоза. Глаза те же, хищные, и нос задрала так же.
— Ты ее знаешь, пап? — Алена замерла.
— Знаю ли я Тоньку-Заплатку? — Иван Петрович горько усмехнулся. — Мы в одном классе в Гореловке сидели. Она в ГПТУ на повара училась, пока ее из поселка не поперли за то, что у деда-соседа из сундука ордена украла и в город сбежала.
— В Гореловке? — Алена не верила своим ушам. — Но она говорит, что ее предки — из петербургской интеллигенции...
— Интеллигенция, — отец сплюнул в урну. — Ее отец, Пашка-косой, всю жизнь на лесопилке опилки греб. А мать на ферме хвосты крутила. Тонька-то всегда себя выше всех мнила, всё в столицу рвалась, подделывала там что-то... Мы думали — сгинула. А она, ишь, в шелка обрядилась, барыней заделалась.
Иван Петрович встал и решительно застегнул куртку.
— Собирайся, дочка. Послезавтра у них там прием какой-то? Вот и мы сходим. Негоже старым друзьям не повидаться.
***
Предсвадебный вечер в особняке на Остоженке был в самом разгаре. Антонина Павловна блистала. Она перелетала от одной группы гостей к другой, принимая поздравления. Лиза крутилась рядом с Артемом, который выглядел как манекен в дорогом костюме — безупречный, но абсолютно безжизненный.
— Артем, дорогой, ты должен попробовать эти тарталетки, — щебетала Лиза, пытаясь взять его под руку. — Твоя мама сама выбирала начинку.
— Я не голоден, — сухо ответил Артем. Он каждую минуту проверял телефон, но экран был пуст.
Борис Ильич стоял в стороне, разговаривая с каким-то банкиром. Он чувствовал, что в доме пахнет грозой, но привычка подчиняться жене удерживала его от вопросов.
— Дамы и господа! — Антонина Павловна подняла бокал с соком. — Я хочу поблагодарить вас всех...
Дверь в гостиную распахнулась. На пороге стояла Алена. Она была в своем обычном платье, без укладки и макияжа, но в ее взгляде было столько силы, что разговоры в зале мгновенно стихли. Рядом с ней стоял Иван Петрович. Он не снимал свою рабочую куртку, и этот контраст с фраками и вечерними платьями был оглушительным.
Антонина Павловна замерла. Бокал в ее руке дрогнул.
— Алена? — Артем сделал шаг вперед, его лицо осветилось надеждой. — Ты пришла?
— Мы пришли поздравить молодых, — громко сказал Иван Петрович, выходя в центр зала. Его голос, привыкший перекрывать шум тракторного мотора, заставил хрусталь на люстрах жалобно звякнуть. — А заодно и старую подругу навестить.
Он подошел вплотную к Антонине Павловне. Гости затаили дыхание.
— Добрый вечер, Антонина... или мне лучше называть тебя Тонькой? — Иван Петрович усмехнулся, глядя ей прямо в глаза. — Давненько мы не виделись. С тех самых пор, как ты из Гореловки с краденым добром рванула.
В зале стало так тихо, что было слышно, как гудит кондиционер. Антонина Павловна побледнела до синевы.
— Мужчина, вы кто? — она попыталась вернуть лицу маску ледяного презрения. — Я вас не знаю. Охрана! Почему сюда пускают посторонних?
— Не знаешь, значит? — Иван Петрович неторопливо достал из внутреннего кармана куртки старую, затертую до желтизны фотографию. — А это кто на снимке у школьного забора? Ты в девятом классе, в пальтишке с заплатками на локтях — мы тебя поэтому так и звали, помнишь? А это я, Ваня Шилов, который тебе портфель до дома таскал.
Он протянул фотографию стоящему рядом Борису Ильичу. Тот взял снимок, присмотрелся.
— Тоня... — Борис поднял глаза на жену. — Тут написано на обороте: «Гореловская средняя школа, 1989 год». Это действительно ты?
— Это фотомонтаж! — взвизгнула Антонина, и ее голос сорвался на визг, который никак не вязался с образом аристократки. — Артем, выведи этих людей! Они сумасшедшие!
— Подожди, мама, — Артем подошел к отцу и тоже посмотрел на снимок. — Ты же говорила, что все твои детские фото погибли при пожаре в дедушкином доме в Ленинграде.
— И про университет в Париже она тоже, небось, наплела? — Иван Петрович повернулся к гостям. — Она в нашем кулинарном техникуме полгода проучилась, пока ее не выставили. Тонька, ты хоть родителям своим копейку за эти годы отправила? Они ведь в нищете доживали, пока ты здесь в «высокую кухню» играла.
Гости начали перешептываться. Взгляды, полные обожания, сменились любопытством и брезгливостью. Лиза потихоньку отступила от Артема, понимая, что корабль идет ко дну.
— Это всё ложь! — Антонина Павловна схватила Ивана Петровича за рукав. — Уходи! Я дам тебе денег, сколько хочешь, только закрой рот!
— Деньги? — Иван Петрович аккуратно убрал ее руку со своего плеча. — Ты Алене тоже деньги предлагала, чтобы она от Артема уехала. Думала, всех можно купить? Мы в Ковровске, может, и просто живем, но совесть на медяки не меняем.
Алена подошла к Артему.
— Теперь ты понимаешь, почему она была так против? — тихо спросила она. — Она боялась, что кто-то из «простых» увидит ее и вспомнит, кто она есть на самом деле. Она всю жизнь строила этот замок из лжи, и я для нее была угрозой, потому что я — настоящая.
Артем посмотрел на мать. Перед ним была не величественная женщина, которой он всегда немного боялся и которой гордился. Перед ним стояла испуганная, постаревшая Тонька-Заплатка, чья фальшивая жизнь рассыпалась на части под взглядами сотен людей.
— Мама, как ты могла? — прошептал Артем. — Ты разрушала мою жизнь, ты оскорбляла Алену... ради чего? Ради того, чтобы никто не узнал, что ты из деревни?
— Ты ничего не понимаешь! — закричала Антонина, обращаясь уже к залу. — В этом городе нельзя быть никем! Если бы я не придумала себя, я бы так и осталась чистить картошку в рабочей столовой! Я сделала себя! Я сделала нас!
— Ты сделала нас посмешищем, — холодно произнес Борис Ильич. Он впервые за тридцать лет смотрел на жену не с обожанием, а с тяжелым разочарованием. — Я любил тебя, Тоня. Я бы любил тебя и поварихой из Гореловки. Но я не могу любить женщину, которая превратила нашу жизнь в бесконечный обман.
Борис Ильич повернулся к Аленой и ее отцу.
— Иван Петрович, простите нас. И ты, Алена, прости. Кажется, мы тут все немного заигрались…
Гости начали расходиться. Тишина, наступившая в особняке, была куда страшнее любой ссоры. Антонина Павловна опустилась на диван, глядя в пустоту. Ее идеальный мир рухнул, оставив после себя лишь горький привкус полыни.
Артем взял Алену за руку.
— Пойдем отсюда, — сказал он. — Папа, ты с нами?
— Идите, дети, — Борис Ильич устало сел в кресло напротив жены. — Мне еще нужно поговорить с Антониной. О разводе и о том, как нам жить дальше без этой всей шелухи.
***
Свадьба состоялась через две недели. Не было двенадцати миллионов, не было роз из Голландии и Элеоноры. Были только самые близкие: родители Алены, Борис Ильич и несколько друзей Артема, которые оказались настоящими, а не «статусными».
Они расписались в обычном ЗАГСе, а потом праздновали на даче Бориса Ильича — простом деревянном доме, который Антонина всегда ненавидела и называла «сараем». На столе стоял северный мед, домашние пироги и та самая вязаная салфетка, которую Алена нашла в мусорном ведре на Остоженке и бережно отстирала.
— Знаешь, — Артем обнял Алену, когда они стояли на крыльце, глядя на закат. — Я только сейчас понял, что такое настоящий дом. Это там, где тебе не нужно притворяться.
А в огромной квартире на Остоженке Антонина Павловна сидела одна. Телефон больше не звонил — светское общество Москвы мгновенно вычеркнуло ее из своих списков, как только правда о «Тоньке-Заплатке» разлетелась по салонам. Борис Ильич ушел, оставив ей квартиру, но забрав всё то, что делало ее живой — уважение и любовь.
Она подошла к зеркалу и долго всматривалась в свое отражение. На ней было то самое дорогое синее платье, но оно больше не грело. Она попыталась задрать нос, как раньше, но отражение ответило ей лишь взглядом испуганной девочки из далекой Гореловки, которая так и не поняла, что настоящая аристократия — это не жемчуг на шее, а чистота в душе.
А Иван Петрович тихонько говорил жене:
— Аленка-то наша... Счастье свое отвоевала. А Тонька... Бог ей судья. Каждому свое, мать. Каждому свое.
Уважаемые читатели, на канале проводится конкурс. Оставьте лайк и комментарий к прочитанному рассказу и станьте участником конкурса. Оглашение результатов конкурса в конце каждой недели. Приз - бесплатная подписка на Премиум-рассказы на месяц. Так же, жду в комментариях ваши истории. По лучшим будут написаны рассказы!
→ Победители ← конкурса.
Как подисаться на Премиум и «Секретики» → канала ←
Самые → лучшие, обсуждаемые и Премиум ← рассказы.