Я погружаюсь в воспоминания, как ныряльщик за жемчугом, и нахожу их полными тайной жизни.
На подоконнике стоит замиокулькас, и всякий раз, когда по улице проносится грузовик, дриады пугаются и заставляют восковитые листья мелко и нервно трепетать, словно в ожидании стилуса. В ответ за окном шелестит вудхендж престарелого парка. За его частоколом на раскалëнном противне асфальта свежеиспечëнные жители Земли, окружённые нимбом из брызг веселья, готовятся к очередной игре. Лучи летнего солнца, падая наискось, превращаются в тысячу радуг и просачиваются в трещины брусчатки. Наверное, под ней и правда зарыт клад лепрекона.
Чайник бурчит и, как бешеный бульдог слюной, заливает плиту кипятком. Пока его вышедшее из берегов содержимое не заполнило весь дом под самый потолок, я выключаю газ и растворяю в горячей воде кофейный порошок. Напиток орошает живительным потоком пустыню языка и гортани после сорока лет засухи и, кислым вкусом выкрутив вкусовые сосочки моего языка, принуждает взбодриться.
Я открываю дверцу платяного шкафа, дежурно спрашиваю у домового о здоровье и настроении, и, пока я выбираю перед зеркалом, которую из своих улыбок надену сегодня, из недр гардероба доносится мерный бубнëж. Домовой жалуется на шебутную баньши, переехавшую в третий подъезд, на шишигу, специально скрипящую половицами, на раздражающих шумных ичетиков, на неопрятных сенчуков, на жестиг и ещурок...
От этой бесконечной жалобной тирады даже моль, выпорхнувшая было из запылившейся шапки, уходит в пике и сероватым лепестком сакуры обессиленно опадает на груду носков. Я натягиваю первую попавшуюся улыбку и поспешно прощаюсь, притворяясь, что мне нужно торопиться.
Сбегаю по гулкой лестнице и оказываюсь в колодце двора. Бдительный клурикон, подкараулив и застав меня врасплох, просит огниво, но, узнав, что у меня его нет, ловко развоплощается среди кустов и припаркованных машин.
Сажусь в трамвай, размышляя о том, насколько этот транспорт футуристичен и архаичен одновременно. Стуча железными копытами по крыше преисподней, он пробивает в плотном воздухе тоннель и сам с трудом в него протискивается.
Вот и остановка; я оказываюсь здесь слишком рано, но всё равно выхожу. Осторожно, боясь потерять свою индивидуальность в толпе, я проталкиваюсь к выходу и выбираюсь наружу.
Спустя каких-то несколько минут трëхглавый цербер-турникет, нехотя повернувшись на другой бок, пропускает меня в здание 'Seezyph incorporated', пока Аргус привычно косит на меня неусыпным глазом камеры. Здесь мы в промышленных масштабах производим впечатление.
Вот, например, новенькая рецепционистка. Работает здесь третий день, но уже похожа на статую — такая же красивая и такая же безжизненно-холодная. Она окатывает меня притворно тëплым взглядом, и меня до костей пробирает ледяная волна. Она отворачивается, но в последний момент я успеваю заметить каменистое дно еë глаз. Что ж, я впечатлëн. Она хорошо выполняет свою часть работы.
Проходит два часа. По коридору я бреду к комнате Сампо — она тоже работает здесь. Она может намолоть что угодно, но тут все просят только о кофе — и я не исключение. Его тëмные воды подхватывают меня и несут, как Лемминкяйнена к матери, и я тоже оживаю. Это повторяется ещё через два часа, когда я пробираюсь сюда, прячась от полудницы, потом ещё через два. Я привычно проживаю три жизни за день, а четвëртую оставляю на вечер...
Вечер...
Все собираются покинуть здание: и штатные единицы, и половинки, и четверти. Даже мëртвые души, кажется, засуетились. Галатея на ресепшене чуть подплавлена и обуглена, но всё так же тверда. Аргус устало моргает покрасневшим диодом. Утомлённый Цербер выпускает ещё более неохотно, чем впускал, но его настроение улучшается — он предвкушает ночной отдых.
Хотя день уже и закончился, усталое солнце ещё не нырнуло за горизонт, ещё светит и греет, слепит глаза, подмигивая бликами на хроме и стекле, уж точно ничуть не слабее, чем днëм.
Прохожу мимо фонтана. Водяного отсюда давно уже выжила бойкая жыбыстра. Видимо, она меня заметила и поползла в мою сторону от противоположного бортика, переваливаясь с боку на бок, поблëскивая зеленоватой шкурой и поднимая буруны на маслянистой поверхности воды. Делаю вид, что не замечаю еë, и почти пробегаю мимо — собеседница она интересная, но заболтает до полусмерти, и не заметишь, как полжизни пролетит. В другой день я был бы и не против — это обмен по хорошему курсу, — но сегодня у меня есть другие планы на вечер. Успеваю скрыться в последний момент, когда еë лицо уже готово показаться над краем неглубокой чаши. Я слышу, как она выныривает, — и ныряю в толпу, на выходе из которой меня ждëт вход в бар, и я заскакиваю в его дверь, как в вагон уходящего поезда.
Здесь людно настолько, что по стенам уже ползут трещины, и, если войдëт ещё пара человек, зал лопнет, как переспелый томат, и раскидает по округе салют из повеселевших посетителей. Пробираюсь к своей компании аккуратно, стараясь не стать причиной разрушений. Все уже в сборе. Каждый делает вид, что слушает других. О чëм разговор, я не знаю — тоже не слушаю. Только киваю. Слежу за беседой одними глазами.
Начинается квиз. Сфинкс сегодня расслаблен и не особо лютует. Проигравшие команды сами добровольно сбрасываются со скал, чтобы не портить остальным настроение. До финала не добираемся, недобрав всего десять баллов.
Мы разбредаемся, договорившись повторить. Мы пьяны и довольны достойным проигрышем.
Одна подруга в нашей смешанной компании засеивает собой всё моё поле зрения. Мы обнимаемся на прощание.
«Если ты продолжишь быть такой красивой, однажды я тебя поцелую», — чуть не срывается с моих губ неожиданное признание.
Я лживо себе представляю, как произношу эти слова, но всë же нахожу терпение.
Она смеëтся — мой лучший приз за этот день.
Она не прекращает быть прекрасной.
И, конечно, я ничего не делаю.
Она продолжает, она продолжает... Она не перестала до сих пор.
Если бы тогда она знала...
Она бы знала и то, что это блеф. Что это просто способ безболезненно уйти в небытие этой ночью, чтобы следующим утром опять изобразить Осириса.
Редактор: Ася Шарамаева
Корректор: Татьяна Максимова
Другая художественная литература: chtivo.spb.ru