Развитие возможно только через кризисы. В реальности кризисы сознания человека сплошь и рядом происходят, когда внешне в окружающем его мире ничего вроде бы и не изменилось. Но в искусстве нагляднее всего можно изобразить их как резкую смену обстановки героя, его социального статуса, общественного мнения о нём. Начальные условия кризиса от человека к человеку могут сильно разниться, однако фундаментальная структура у всех у них одинакова.
На днях чорт понёс меня в кинотеатр на просмотр фильма Субстанция, претендующий на анализ психологического кризиса главной героини – ведущей популярного шоу спортивной аэробики, – осознавшей, что она стареет. Таковы начальные условия. По сюжету, осознание выдаётся Элизабет в максимально грубой форме: она подслушивает телефонный разговор владельца шоу, где тот говорит всё, что думает о её возрасте. После этого открывается кастинг для поиска ей замены, а её увольняют. Она привыкла к полному отождествлению себя со своей телевизионной проекцией, и потому морально совершенно не готова к жизни, в которой этой проекции нет. Чтобы подчеркнуть, с какой высоты низверзлась Элизабет, в начале фильма показано, что в тротуар Аллеи Славы в Голливуде даже вмонтирована её звезда, а также зрителя уведомляют, что она каким-то образом ещё и оскаровский лауреат. От такого удара психика Элизабет раскалывается надвое: появляется Сью, её субличность, которая продолжает жить в теперь уже вымышленном мире блистательного телевидения, пока Элизабет сидит в кресле, смотрит телевизор и жрёт жирную пищу. В фильме научно-фантастическими средствами описывается этот раскол и процесс дальнейшего разрушения психики Элизабет-Сью.
Один из самых тяжёлых и потому интересных типов конфликтных отношений – это отношения мать/дочь, и завязка фильма предполагает, что кризис главной героини будет разрешаться на основе этой модели: Сью – порождение Элизабет, своего рода её дочь. Какими бы оригинальными средствами ни проводился анализ, всегда нужна модель. Однако в завязке показано всё самое интересное, и в дальнейшем на экране просто изображены две чужие друг другу и ненавидящие друг друга бабы.
Итак, сюжетное воплощение идеи. В руки Элизабет чудесным образом попадает сыворотка, при помощи которой она порождает своего клона: совсем молодую девушку, которая берёт себе имя Сью. К сыворотке прилагаются средства, обеспечивающие нормальное существование и функционирование и клона, и породившего его оригинала. Одна загвоздка: пока Сью активна, Элизабет лежит в коме; пока Сью в коме – Элизабет активна. И нерушимое правило: периоды комы и активности должны сменять друг друга с периодичностью строго в одну неделю. Нарушать распорядок запрещено под страхом необратимых разрушений в теле. Сью идёт на кастинг и получает место Элизабет. Неплохая модель шизофрении: того случая, когда каждая субличность знает о существовании другой и видит прямые последствия её деятельности. Однако смысла из этой модели выжато немного.
Ведь Элизабет и Сью ничто не объединяет: этого просто не показано. Точнее показано так: в инструкции по применению сыворотки имеется слова: вы – одно целое; эти же слова несколько раз по ходу фильма говорит Элизабет по телефону поставщик сыворотки. Вербальное и по сути внесюжетное объяснение происходящего – один из самых слабых способов художественного выражения в кинематографе. Но это единственное, чем в Субстанции изображается единство сознания Элизабет и Сью. Поэтому никто из них не пытается найти истоки нарастающей катастрофы в себе, в своей душе, в своей жизни. Они просто стремятся уничтожить друг друга. Такая абсолютизация шизофрении приводит к тому, что фильм показывает лишь неотвратимое превращение главной героини в чудовище, которое мучительно умирает в конце (с неубедительным с намёком на обретение мира в своей душе). Это неинтересно. По фильму всё плохо, плохо и плохо – безо всякой структуры, наличие которой давало бы возможность реорганизовать всё направить в хорошую сторону. Но так не бывает. Само искусство не существовало бы, если бы дело могло обстояло так.
Отказ от более глубокого исследования поставленной проблемы режиссёрка Корали Фаржа (Coralie Fargeat) пытается компенсировать изображением физиологических подробностей деградации сознания, кои обильно рассыпаны по метражу фильма. Это и «затянутое неряшливое поедание еды: испачканные пальцы и принимающий и жующий пишу рот крупным планом», и «разрывающаяся вдоль всего позвоночника кожа», и «введение в вену сыворотки крупным планом», и «затянутое зашивание разорвавшейся ранее вдоль всего позвоночника кожи крупным планом: стежок за стежком», и «бесконечное обливание публики в несколько сот человек тоннами хлещущей из тела героини крови», и «затянутое разбивание лица человека о вмонтированное в кафель зеркало крупным планом», и «бесконечное избиение ногой всё того же, но уже лежащего, человека с брызгающей кровью крупным планом» – и прочие изыски кинематографа, которые уже многие десятилетия почему-то всё считаются авангардными. Это избыточно и второстепенно и заменяет собой полное отсутствие содержательного разрешения духовного кризиса героини. Вообще, чувство затянутости происходящего усиливается с каждым новым таким эпизодом. И кто бы сомневался, что сцена умирания тоже будет длиться неоправданно долго.
Мрак, кстати, вполне мог бы быть рассеян, предпосылки к этому в сюжете были. Элизабет в самом начале, когда она только узнала о резких изменениях в своей жизни, встречает бывшего одноклассника, обычного человека, глупого, в школе влюблённого в неё – и влюблённого до сих пор. И некоторое время спустя, когда жизнь начинает стремительно приближаться к пропасти, она звонит ему, приглашает на свидание и... не решается пойти. Всё. Так началась и закончилась целая сюжетная линия, которая смогла бы вывести героиню из кризиса, т.е. показать ей, что обычная жизнь обычного человека вполне себе возможна для неё.
Вообще в Субстанции мужчины показаны как бездушные биологические механизмы. Они увлечены лишь деньгами и сексом и презирают всё остальное. Собственно, мужчины, конечно же, и виноваты в том, что Элизабет ничему в жизни не научилась, кроме как красиво танцевать перед ними с голой задницей. А редкие экземпляры мужчин с душой в этом ужасном мужском шовинистической мире – нелепые до глупости, типичные дурачки вроде её одноклассника.
Однако вспомним, что дурак в сказках – такой персонаж, которому удаётся разрешить самые сложные ситуации, пройти самые тяжёлые испытания. И если уж по сюжету он появляется, то не использовать его как ключевую фигуру в дальнейшем – ещё большая ошибка, чем не выстрелить из ружья, которое всё действие провисело на стене.
Но режиссёрка и авторка сценария настолько ненавидит мужчин, что не позволяет своей героине пойти путём дурака и оставляет её в падающей башне, если выражаться языком таро-психологии.
Да, последние кадры фильма претендуют на то, чтобы показать, что героиня обрела просветление: лицо – единственная часть тела, что от неё осталась, – умиротворённо улыбается, прежде чем зловонной жижей растечься по тротуару на Аллее Славы. Блаженное погружение в ничто в самом центре ада, так сказать. Вполне в духе экстремальных буддистских сект. Но даже тот факт, что произошло это прямо на вмонтированной в тротуар звезде, посвящённой Элизабет, не убеждает зрителя, что исцеление достигнуто. Да, мысль о тлене всего земного понятна. Но если это всё – тогда зачем эти два часа необязательных подробностей? На основании чего всё-таки происходит спасение человека, который не пытается предпринять ничего конструктивного?
Загадка, разрешить которую способна, вероятно, лишь пресловутая женская логика
ТГ-канал Мясорубка на Реверсе