Основано на реальных событиях шестидесятых годов 20 века.
Бабье лето – грустное время. Но, конечно, золотая осень – это, пожалуй, и лучшее время гора. Хотя, нет, точнее сказать – пора года. Времена, они ведь традиционные – зима, весна, лето, осень. А пора, когда ей взбредет, тогда и наступает. Хоть посередь зимы, хоть посередь лета. В народе они так и именуются – пора снегостава да пора сенокоса. Пора зеленой весны – это когда ярое цветение дерев и трав наступает, обычно на границе апреля с маем в наших краях настает. Ну а сентябрь, да нередко и пол октября – это пора увядания, сдобренная золотыми струями листопада, летящими с крон под шопот клонящихся к земле жухлых трав. Грустная музыка осенней красы! Здесь у каждого своя грусть. У отшельника – по кончине тепла и скорому холоду. У листа – по худосочности и тлению. У лисицы – по одиночеству без любимого друга и милых деток, бросивших мать в порыве самостоятельного бытия. Даже аспид, свернувшись в тугое кольцо на дне каменной россыпи, во сне грустит о распятой на кварцитовых чешуях валунов гадючьей шкуре, подергивая мышцами новый наряд, еще влажный и неокрепший для зимней стужи. Лишь одна стрекоза-стрелка кажется беззаботным созданием, снующим от одного увядшего бутона осота до другого, еще красующегося розово-сиреневыми тычками в окружение нектароедов – журчалок, комаров-звонцов и грациозных наездников. Перекусить одним из них перед вечным сном – всё, что остается маленькой стрелке, то ли ведающей, то ли не ведающей биоритмы природы, далеко не в пользу её выживания. Выжить в грядучей круговерти ледяной мороси, жгучего снегопада, мохровой изморози, несуразной оттепели и лютого мороза – удел сильных, опытных и хитрых.
Царь-птица лежала на водной глади в устье Большой Тесьмы и не мечтала выжить. Ей, а точнее ему, лебедю-одиночке было всё равно – бабье лето, крещенские морозы, а тем более весна, которая для него уже никогда не наступит. Лета канули в вечность вместе с его лебедушкой на дно этого проклятого озера. В его глубинах жили воспоминания.
Белокрылая стая давно облюбовала дикую заводь в хвосте водохранилища. Безлесая, она хорошо просматривалась в паводковых водах ранней весны. В центре акватории еще лежал лед и на его толстой корке дневали стайки перелетных крякв, чаек и парочка белолобиков. Гуси иногда подплывали к лебединой семье, гордо вытянув шею и подставляя белые лбы солнцу, демонстрируя особую приближенность к царственным особам. Иногда к стае, сливаясь с синей рябью, подкрадывалиь чернобокие поганки, выдавая свое присутствие оранжевыми бакенбардами. А лебеди, словно никого не замечая, беззаботно качались на талой волне.
Лебединая стая на Тесьминском водохранилище
Они мирно вкушали прибитые ледоставом к поверхности воды сверкающие изумрудом водоросли, с нанизанными на них ожерельями из брюхоногих катушек. Пары, созданные этими птицами однажды и на всю жизнь, гнездится здесь, на озере, где часто в застывшем покое звучали голоса паровозов вагонного депо и петухов Пушкинского поселка, не рисковали. Полакомиться дарами зарастающих берегов – это всё, что привлекало их на сезонных перелетах. Той весной вожак долго кружил над гладью воды, не решаясь посадить стаю - контур озера, ближе к плотине странно парил. Если бы он только знал, что пар земли и дым костров настолько схожи, что отличить их может только запах – свежее дыхание недр и прогорклый аромат убитой древесины. Но на километровой высоте полета запахи были не ощутимы. Вожак наконец-то отыскал тихую заводь и приводнил стаю. Лебедушки мигом заскользили по воде, грациозно погружая шею и грудь в тинное облако, а «парни», распушив крылья, лавировали, полукольцом замыкая лебединный стан.
Кузмич, смотритель водоохранки, вышел из своей строжки, снял с цепи Бурана и начал обход своих владений по правому обрывистому борту водохранилища. При полой воде по кромке озера прохода нет, вот и шел Кузмич по косогористому склону, прыгая с одной кривульной тропки на другую, огибая кокорины и валежник. Листва еще даже не проклюнулась и акватория хорошо просматривалась в ажуре голых ветвей. Серый лед доползал почти до Старой плотины, скрывая стволы древних шахт по кромке хвощевого плеса. Туда и вышел Кузмич. По наледи он дошел до «быков» плотины и вскарабкался по бетонному тротуару на вершину дырявого остова. Чтобы пересечь древнюю конструкцию нужен глаз да глаз, иначе оступишься в недоглядках и уйдешь через дырку в бездну бушующего водоворота. На той стороне, где тело плотины образует насыпь, кончаясь руковом водоспуска, на небольших глубинах держится рыба, а вместе с ней и браконьеришки. Кузмич знает, кто, где и когда нарушает режим водоохранной зоны питьевого водохранилища. Но не в тот раз. От дела его отвлекло удивительное видение. На тихой глади в устье реки застыла стая лебедей, аккурат по контуру смотрящей в водное зеркало Двуглавой сопки. Он в сотый раз пожалел, что за столько лет так и не приучил себя брать в рейды фотоаппарат. Хотя с такого расстояния его «Зоркий» не запечаплел бы и толики той завораживающей картины лебединого парада. В прошлом лесник, он порадовался за прибавку к местной фауне этого редкого вида. Теперь рейды Кузмича в устье реки стали ежедневными. По крутояру правобережья он изловчился подкрадываться к стае на близкий дозор. В семье тесьминских новоселов он подсчитал с полдюжины пар и с десяток молодых одиночек. Красавец-вожак выделялся из сонма свиты особым величием – размером, властным обликом и одновременно гордым благородством.
Вожак и его Лебёдушка
Кузмич – охотник, но он никогда бы не прицелился в лебедя. Он хорошо знал предание предков – «убьешь лебедя, накличешь на себя беду». Он даже гусей не бил, они как маленькие лебёдки гасили в нем охотничий азарт. А после одного случая даже… Эх, тяжело вспоминать. Он сел на пенек, закурил цигарку и ушел в раздумье о прошлом.
Как-то в лесничество забрел лосенок. Хилый, больной, голодный. Семья лесника приютила «подкидыша», выкормила коровьим молоком. Двое пацанов да дочурка Кузмича баловали малыша. Вырос лось в строптивого подростка. Проходу не давал никому, бодался безрогим лбом и с собаками, и с людьми. Причем, нападал первым, просто так, для забавы. Вот и постановило однажды уличная сходка, что сохатенка надо приструнить, пока тот во взрослого лопатника не вырос и не учинил в поселке лосиный беспредел. Но Кузмич всё решил сам в одну ночь, не оставив на утро даже надежды на расправу разъяренной толпе четвероногого друга. Надел на шею веревку, увел в лес и … Больше в жизни своей он никогда не охотился на лосей. И теперь он просто наслаждался своим лебединым озером. Но это продлилось недолго.
Тем роковым весенним утром его разбудил выстрел. Охота на боровую и водоплавающую дичь еще не была закрыта, но только не здесь в водоохранной зоне. Выйдя на порог сторожки, Кузмич увидел летящую через плотину белоснежную стаю. Он не досчитался двоих. Вернулся в дом, снял со стены курковую «тулку», прыгнул в сапоги, на ходу натянул ватник, накинул замок на дверь и побежал по плотине. Он выбрал левый, пологий и более открытый для обзора берег. Два белых пятна почти в центре акватории Кузмич увидел сразу, выйдя из прибрежного сосняка на галечную косу. Он безошибочно узнал вожака. С высокоподнятой головой тот плыл к берегу, неся за собой подругу, со сплетенной на его спине окровавленной шеей. Кузмич опустился на галечник и застыл. Лебедь тоже, он смотрел на человека. потом опустил голову и клювом подцепил шею любимой. Она выскользнула, уткнулась в голубую гладь и стрелой погрузилась в пучину, унося за собой мертвую царевну. Несчастный вдовец нырнул за ней и через секунду вылетел из воды в фонтане брызг. Он взмыл в небо с неистовым криком, обращенным к парившей над озером стае убираться отсюда. Кузмича трясло от волнения, он встал на колени и тихо простонал вслед улетающему косяку:
- Прости!
В последующие дни дежурства Кузмич не бросил обходы, но делал их по графику. Осенью он встретил вожака в устье Большой Тесьмы. Стаи с ним не было. Вечерело. В прибрежном сосняке сквозь оранжевые стволы просвечивал огненным палом солнечный глаз в далеком распадке Урал-Тау. Розовый в закатных лучах лебедь оторвался от воды и взмыл вертикалью выше крон и кромки гор. Там, отражаясь внизу в озерных облаках, он будто плыл-летел по небу. И вдруг, круто развернувшись, он яростным пике пошел вниз и разбил свое бренное тело о перевернутое небо. Так часто поступают лебеди, потерявшие своих любимых. Всю ночь Кузмич просидел у костра на берегу водохранилища, всматриваясь в его темные воды. Встретив рассвет, он оставил надежду и побрел отсюда, подальше. Часто оглядываясь, Кузмич видел, как долго еще в утреннем небе висел над хребтом обрывок луны – бледный, похожий на спину птицы, серпешок месяца.
Послесловие. Кузмич выведал, кто убил лебёдушку. Это был его сменщик по дежурству. Тот хохотал, когда Кузмич рассказал ему старинное предание о лебедях. Год спустя он случайно застрелил купающегося у плотины ребенка.
Лебединое озеро. Живопись. Анастасия Мусина