В наших литературно-чайных чтениях мы снова обращаемся к творчеству Федора Михайловича Достоевского. На этот раз – к повести «Записки из Мертвого дома».
В апреле 1849 года 27-летний Достоевский был арестован вместе с кружком петрашевцев и восемь месяцев провел в Петропавловской крепости. Двадцать второго декабря 1849 года на Семеновском плацу в Санкт-Петербурге петрашевцам был прочитан приговор о лишении дворянского достоинства, чинов и «смертной казни расстрелянием», зачем последовала приостановка казни и помилование. Подготовка к казни была инсценировкой: помилование император определил заранее. Достоевского приговорили к четырем годам каторги в Омском остроге – в кандалах, с наполовину обритой головой.
В 1860-1862 годах Достоевский рассказал о каторжном острожном быте в повести «Записки из Мертвого дома» с главным героем – дворянином Александром Петровичем Горянчиковым. Горянчиков, как прототип, как литературная маска Достоевского, скажет: «...Чай в это первое время был почти единственною моею пищею». «Всякий что-нибудь работает, продает и имеет копейку. Я пил чай и ел иногда свой кусок говядины, и это меня спасало», – цитата из письма 1854 года Достоевского брату Михаилу.
Вот одно из описаний острожных чаепитий. «От чаю Аким Акимыч не отказывался и сам наставлял наш смешной, самодельный, маленький самовар из жести, который дал мне на подержание М. Аким Акимыч выпивал обыкновенно один стакан (у него были и стаканы), выпивал молча и чинно, возвращая мне его». Аким Акимыч в повести – старший по казарме в Омском остроге, каторжный из дворян, бывший армейский прапорщик, получивший 12 лет каторги за то, что, служа на Кавказе начальником небольшой крепости, учинил самосуд над местным князьком-разбойником.
Своего рода приложением к повести стала «Сибирская тетрадь» – записная книжка, которую писатель вел в остроге. Среди записей есть и «чайные»: «самоварный кран – змеиная головка»; «и так нахлестался чаю, что одышка взяла, а внутри как будто в бутылке болтается».
В «Записках из Мертвого дома» чай выступает еще и как социальный индикатор. У дворянина Горянчикова (Достоевского) нет высокомерия, враждебности, пренебрежения к товарищам по острогу «из простых». Что нельзя сказать об отношении к нему самому. Читаем.
«– Да ты ступай проси чаю. Вон баре пьют.
– Какие баре, тут нет бар; такие же как и мы теперь, мрачно промолвил один... арестант.
– Напился бы чаю, да просить совестно, мы с анбицией, заметил арестант с толстой губой, добродушно смотря на нас.
– Если хотите, я вам дам, сказал я, приглашая арестанта – угодно?
– Угодно? да уж как не угодно? – Он подошел к столу.
– Ишь, дома лаптем щи хлебал, а здесь чай узнал; господского питья захотелось, проговорил мрачный арестант.
– А разве здесь никто не пьет чаю? спросил я его, но он не удостоил меня ответом».
Потом Горянчиков спросит у арестанта из поляков-дворян, который посвящал его в правила острожной жизни. (У М-цкого из «Записок» был реальный прототип – Александр Мирецкий, из дворян «не утвержденных герольдией»).
«– Скажите пожалуйста, ведь вот эти тоже едят свою пищу; а я пью только чай. А между тем они смотрят, как будто завидуют за этот чай. Что это значит?
– Это не за чай, – отвечал поляк. Они злятся на вас за то, что вы дворянин и на них не похожи. Многие из них желали бы к вам придраться... Вы еще не раз встретите неприятности и брань за чай и за особую пищу, несмотря на то, что здесь очень многие и очень часто едят свое, а некоторые постоянно пьют чай. Им можно, а вам нельзя».
Проще и понятнее остальным были, например, Ломовы. «Ломовы были из зажиточных крестьян... Говорили, что у них было до трехсот тысяч ассигнациями капиталу...Хоть и разорились под судом, но жили в остроге богачами... Они держали самовар, пили чай».
А вот сцена из острожного госпиталя, куда герой повести попал, сделавшись больным».
«Уже седой солдат... Чекунов ...заметив у меня сверток с чаем и сахаром, он тотчас же предложил свои услуги: достать чайник и заварить мне чаю... Он достал какой-то чугунок, даже чашку, вскипятил воду, заварил чаю, одним словом услуживал с необыкновенным усердием, чем возбудил тотчас же в одном из больных несколько ядовитых насмешек на свой счет.
– Ишь, холоп! Нашел барина!
– Да тебе-то что! Вишь они одни, как без рук. Без слуги не привычны, известно.
– Я почувствовал, что злость чахоточного направлена скорее на меня, чем на Чекунова. За желание Чекунова подслужиться и тем достать копейку никто бы не стал на него сердиться или смотреть на него с особым презрением. Всяк понимал, что он это делает просто из-за денег... Не понравился собственно я, не понравился ему мой чай, и то что я и в кандалах как барин, как будто не могу обойтись без прислуги, хотя я вовсе не звал и не желал никакой прислуги».