1892 год
«Ростов-на-Дону. В мировом суде 2-го участка, вчера, разбиралось дело Карла Домбахера, обвинявшегося в нанесении побоев своей служанке Марии Гвоздевой.
Судья. Расскажите, что вы знаете по этому делу?
Гвоздева, развязано жестикулируя: Ваше выс-дие! Я вам расскажу по порядку. Дает мне хозяин чай, а чай этот, как вода, я принесла чай обратно и говорю: выкушайте сами, я такого не пью, спросите хоть у Олимпиады Ивановны Юсуповой, я у нее служила… Он и начал меня бить. За что?
Домбахер флегматично заявляет: Я ей не бил ни с пальцем… Она грубость… Я ругательство только…
Гвоздева, прерывая Домбахера: Ваше благородие, никогда я не грубила. Олимпиада Ивановна и та…
Допрошенные свидетели показали, что Домбахер нанес несколько ударов Гвоздевой.
Домбахер, указывая на свидетелей: Они не видел, это бил в коридоре.
Судья приговорил Домбахера к 4-х дневному аресту.
Гвоздева, уходя: Он думает, как он инженер, то и драться может. Меня все знают». («Приазовский край», No.308 от 27.11.1892 г.).
1894 год
«Из прошлого. «Ревельские известия» передают рассказ со слов господина Вагнера, содержателя местной почтовой станции, о посещении императором Александром III Ревеля в бытность наследником. 16 июня 1871 года государь приехал в Ревель по железной дороге вдвоем с адъютантом О. Нужно было достать лошадей, чтобы ехать далее, и государь сам прошел на почтовую станцию.
Подходит ко мне, - рассказывает господин Вагнер, - а я стоял около экипажей, и спрашивает так деликатно:
- А можно у вас получить лошадей с экипажем, нужно в Гапсаль сей час же – порадовать супругу.
- Можно, - отвечаю, - ваше императорское высочество, только не знаю – найдется ли подходящий.
Рукою указываю на лучшую двухместную повозку.
- Хорошо, - говорит государь, - я и на таких ездил, я ездил на всяких повозках.
Тогда я подошел к экипажу, чтобы попробовать рессоры.
- Что это вы пробуете? Выдержит ли? – спросил государь. – А вот я попробую.
Подошел к экипажу, взял рессоры в руки, и они у него так и согнулись, как крендель какой. Я и так не храбрый, а теперь как увидел это, совсем в ужас пришел, такой силы век не видывал.
- Вот, теперь выдержит. – сказал государь весело. - Да, вы и не отвечаете, если бы железо сломалось, мы поскорее хотим, и мостовая под нами. Тут вы не причем.
И государь пошел назад в станцию. А полицмейстер, тогда был им генерал Вольф, уже как-то появился в полной парадной форме, снял шляпу и стал против дверей. В это время приходит на телеграф, а телеграф был здесь же, генерал Суворов. Увидевши полицмейстера без шляпы, он спрашивает его:
- А вы что без шляпы?
А тот говорит:
- Жарко. А почему вы не в форме? Так, на всякий случай, спрашиваю.
- Да нет, - говорит генерал Суворов, - я слыхал, что в Ревеле государь наследник.
И прошел прямо в станционную комнату. Но должно быть государь не захотел с ним разговаривать, потому что генерал Суворов тотчас же вышел назад.
А меж тем лошадей запрягли, экипаж был подан, и они вышли, а государь даже сам хотел нести свои чемоданы, но тут я подскочил с полицмейстером.
Первым сел в экипаж адъютант, а затем государь и даже несколько потеснил адъютанта. Затем, обращаясь ко мне, говорит:
- Когда будете в Петербурге, я живу в Аничковом дворце.
На другой день, - рассказывает господин Вагнер, - приехал шталмейстер и сказал, что государь велел передать, что он доехал благополучно, но на Ревельской станции все были растерявшись, и он не решился спросить позавтракать и потому уехал голодным. («Приазовский край», No.306 от 27.11.1894 г.).
1897 год
«Новочеркасск. Давно я нее видел Матрены: с марта месяца она проживала в хуторе у своего зятя. Во время ее отсутствия в нашем околотке ощущалась какая-то скука. Никто здесь, кроме Матрены, не может выуживать самые наисвежайшие новости и одновременно сообщать их окраинцам. А запоздавшая новость, как рюмка водки после обеда: совсем не то.
Сижу я недавно в своей комнате и просматриваю газету. Вдруг послышался стук в окно. Собаки с лаем бросились к воротам. Полагая, что стучит нищий, я вынимаю из кошелька монету и выхожу на балкон.
- Здорово дневали, Василий Петрович!
- Ах, это ты, Матрена! Мое почтение. Милости просим.
Матрена вошла в комнату, истово помолилась на иконы, еще раз поздоровалась и села.
- Как вас господь Бог милует? Деточки здоровы?
- Ничего, слава Богу. Рассказывай, как жилось на хуторе, как урожай.
- Про хуторскую жизнь лучше и не рассказывать – одно огорчение. У меня за это время просто душа наболела. Взять бы, вот, хоть детишек. Как мухи мрут! И откуда это ныне столько болезней появилось? Глядишь, парнишка веселенький бегает; вечером с ним что-то попритчится, заболела голова, а на другой день ему уже и гробик тешут.
- А доктора, разве, там поблизости нет?
- Сорок верст до доктора-то. Да, а что доктор поделает? Приедет он надень, на два, обойдет дворы, даст лекарствие, да и опять уедет. Не жить же ему по неделям на самом хуторе, когда у него чуть не сотня таких хуторов. Больше все к ворожкам обращаются. Некоторым, говорят, помогают.
- А урожай как у вас?
- Да урожай в нынешнем году тоже обманул добрых людей. Весна-то мочливая была – ну, и думали все, что хлебом огрузятся. Ростом кормилец буйный вышел, а зерна совсем нет. На солому и скосили. Уж и не знаю, как бедные люди зиму будут пробиваться. Спасибо, хоть капусты да картошки Господь уродил. Что у вас в городе новенького?
- Да ничего особенного нет.
- Как нет? А кражи-то чуть не каждый день.
- Кражи – это пустяки; мы к ним уже привыкли.
- Спаси, Господи, и помилуй! Собор-то уже два раза обворовали. И что это за люди ныне стали! Влезть в храм Божий и надругаться над святыней.
И Матрена долго говорила о разграблении собора, переплетая свой рассказ примечания и фантастическими вставками, на которые так щедры умы наших окраинцев.
- До того дожили, - продолжала она, - что каждый раз, когда ложишься спать, то прощаешься с белым светом. Прежде хоть к богатым людям лезли воры, а теперь и бедным спуску не дают: вон у моего соседа даже кадушки с капустой и огурцами повынесли поганцы. И полицейский у нас такой разговорчивый и свистючий, а что толку? В одном конце улицы свистнет он, а в другом хоть всех повырежь и повынеси из домов. Люди-то ныне как азиаты стали! Взять хотя бы зятя нашей соседки. Как праздник, так он напьется и дебоширит: окна почти все повыбивал ей и грозит дом спалить. Бедная жена по целым дням плачет; тело-то у нее все в синяках. В прошлое воскресенье привел на квартиру пьяного товарища и давай куражиться. «Ложись с ним, такая-сякая! Он угостил меня за это», - приказывает жене. Она в слезы. Хотела было убежать к матери, а он схватил ее.
- Тут деточек близко нет? – повалил ее на кровать, да и сделал свое дело. Вот какие пакостники.
«Ты, говорит, жена моя и должна во всем повиноваться».
Прислуга принесла самовар, и мы уселись пить чай. Поговорив с женой по хозяйству, Матрена снова обратилась ко мне.
- Для чего это скачки перевели к Краснокутской роще?
- Нашли это более удобным, вот и перевели, - ответил я.
- Диковинное дело! Три раза в год проскачут, а добрым людям теперь ездить нельзя. Там такую грязь измесили, что ни пройти, ни проехать. Бедная скотинка-то как страдает. Ярмарку, вот, тоже перевели в какое-то болото. Хуторяне наши закаялись больше на ярмарку ездить. Прошел дождик, так грязь по колено образовалась.
_ - А ты, Матрена, лучше помалкивай об этом. Вашего брата, «газетчика», за это тоже по голове не гладят.
- Да как же молчать-то? Вчера, вон, на базаре была. Подходит одна барыня к хохлушке, что иголки да нитки продает. «Ну-ка, покажи нитки», - обращается к ней барыня. А та и начинает танцевать около барыни. «Да что тебя болячка, что ли разбирает. Остановись, говорю». «Нам нельзя, барыня, останавливаться тут», - говорит ей хохлушка. А сама так возле барыни и вытанцовывает. «Да как же я буду нитки-то у тебя выбирать, когда ты вертишься, как бес перед заутренней?» «А вы так хватайте с лотка, а я потанцую. Полицейский, вон, стоит». Целая толпа народу собралась вокруг них – и уж что смеху-то было – страсть. Булочки-то сами печете? Какие вкусные. Теперь и на базаре стали лучше хлеб продавать. Говорят, полиция немного прикрутила наших хлеботорговцев. Спаси, Христос. Напилась. Дай вам, Господи, здоровья. Простыну немножко, да и побегу». («Приазовский край». 312 от 27.11.1897 г.).
1899 год
«Ротов-на-Дону. На днях составлен протокол о привлечении к ответственности домовладельца Ткачевского переулка Пальковского за самоуправство, выразившееся в следующем. Получив от городской управы разрешение на сооружение сарая, Пальковский вместо этого устроил двухэтажное жилое помещение, причем оба этажа возвел из непрочного деревянного материала, а верхний этаж обложил кирпичом и обставил деревянными подпорками, так как он лишен был прочного основания. По заключению городского архитектора Г. Н. Васильева, постройка Пальковского представляет значительную опасность в пожарном отношении, легко может обрушиться и послужить причиной какой-либо катастрофы».
«Ростов-на-Дону. Бывший председатель исполнительной комиссии по наблюдению за благоустройством Петропавловской богадельни, Г. И. Шушпанов, на отношение управы о предоставлении расчетной книжки бессрочных вкладов конторы государственного банка, которая поступила к нему от душеприказчика покойного жертвователя Никитина – господина Гвоздовенко, уведомил голову, что означенная книга в его распоряжении ныне не находится и что за эти следует обратиться к господину Гвоздовенко».
«Ростов-на-Дону. В одном из местных административных учреждений нам случайно пришлось увидеть весьма поучительную переписку по поводу продажи «недвижимой собственности» одного крестьянина. Гадяческое уездное полицейское управление просит довести до сведения жительствующего в Ростове крестьянина С. Белича, что принадлежащая ему земля, в количестве ½ десятины, продана за долги. Из вырученной от продажи суммы в 37 рублей погашено долга ссудо-сберегательному товариществу 32 рубля 13 копеек, а «остаток при сем прилагается», в виде двух семикопеечных и одной трехкопеечной марок».
«Ростовский округ. На днях в селении Койсуг, Ростовского округа, при довольно загадочной обстановке совершено ограбление крестьянина Бекетова. Около 9-ти часов вечера на него напали супруги Данько и отняли полушубок, стоящий не более 3 рублей. Грабители вскоре были обнаружены и теперь обвиняются в одном и самых тяжких преступлений. Подобный грабеж имел место и в селении Семибалках, где крестьянин Стрельцов совершил грабеж на сумму около… 2-х рублей».
«Таганрог. 23-го ноября в камере мирового судьи 7-го участка слушалось дело о некоем Герасиме Ильиченко, парикмахере по профессии, обвинявшемся в нанесении побоев мещанину Михаилу Мищенко. Ильченко был судьей оправдан. В тот же день вечером Ильченко вдвоем с неким Михаилом Баканевым напали на Мищенко и ударом бокса в глаз нанесли ему сильное поражение».
«Таганрог. На днях у мещанина Сускова, проживающего на полугорке, полиция при обыске обнаружила целую фабрику крошенного табака. Арестованы листовой табак и машинка, приспособленная для крошки табака. Листовой табак оказался похищенным еще в прошлом году из табачной фабрики С. С. Пальсова».
«Таганрог. Полицией привлекаются к ответственности за допущение тайной проституции в пивной лавке крестьянин Харьковской губернии Никифор Лубянко и его жена. Пивная лавка их, где допускалась проституция, находится в городской эшопе на Старом базаре».
«Таганрог. 24-го ноября, утром, местный купец К. Э. Базео поручил служащему у него 12-летнему мальчику отнести и сдать в кассу общества взаимного кредита 300 рублей. Когда мальчик подходил к зданию общества взаимного кредита, к нему подбежал какой-то субъект в синей чуйке и вырвал мешочек с деньгами. Мальчик поднял крик, а дерзкий злоумышленник пустился бежать по Итальянскому переулку по направлению к Петровской улице и скоро скрылся из глаз»
«Таганрогский округ. Окружным начальником усмотрено, что чины полиции в округе, привлекая к ответственности лиц, задержанных за бесписьменность, оставляют в покое тех, кто этих лиц держал у себя. Кроме того, протоколы свои по этому поводу чины полиции немедленно передают судебным властям, тогда как по закону они должны передаваться в суд только по истечении двух недель после наложения полицией на виновных штрафа и только в случае неуплаты этого штрафа. В устранение таких нарушений закона на будущее время, окружным начальником сделано на днях соответствующее распоряжение на имя участковых заседателей». («Приазовский край», No.311 от 27.11.1899 г.).