Вчера недалеко от нашего дома хоронили бабушку. Жила она там раньше одна, потом появились внуки. Затеяли стройки-ремонты, окружили бабушку заботой, усадьба ожила, повеселела. Года три-четыре прошло с тех пор. Приблизительно. А вчера едем по улице - там люди, машины, "ритуалка" подъехала. Померла, значит, бабулечка.
А сегодня утром смотрю в окно, вижу у них некоторую суету и думаю, что, наверное "завтрак" собираются на кладбище везти. Так уж у нас принято, на следующее после похорон утро ехать на кладбище и оставить там поминальный завтрак. Постоять, поговорить, покурить...
Сто раз читала и слышала, что всё это глупости, чуть ли не языческие, но думаю, что это мудрое действо. По себе знаю. Когда умирает близкий, несмотря на слёзы и ужас, ты вынужден заниматься делами по организации всех этих дел, - справок, похорон, поминок. Всё это оглушает тебя, но пролетает очень быстро. Наутро ты обалдевший, потому что пустота. Как будто заново начинаешь жить, но совершенно по-другому. И тут тебе можно и нужно снова поехать туда, где вчера оставил близкого. Одного, среди могил и крестов. И как будто "прости" говоришь. И уже никуда не спешишь. Обсуждаешь, как и что там будет сегодня, завтра... Как разговор пойдёт. И, ещё не привыкнув к тому, что человека здесь уже нет, как будто продолжаешь держать его в курсе семейных дел.
А утро сегодня хмурое, сырое, холодное. Потихоньку пью кофе, слушаю новости по "Звезде", смотрю в окно и говорю своим: "Как грустно устроена жизнь. Какая она короткая..."
Под впечатлением новостей продолжаю: "И ту прожить нормально не можем". Сколько раз уж я к этому возвращаюсь. Жестокий, часто по-животному жестокий, несправедливый мир, по странной логике устроенный нами же, для себя же. Пресыщенные, но всё равно жадные безумцы рулят им, свободные от всяких там "сентиментальных" заповедей. Как будто это делает их жизнь длиннее.
Дэвид Рокфеллер прожил 101 год, меняя одно за другим шесть сердец. Умер, наверняка проклинаемый не только отдельными лицами, но и толпами. Смею думать, что и народами.
Мария Лиманская, Бранденбургская Мадонна, умерла в возрасте 100 лет, почитаемая целыми народами.
Обожаю её ещё и за тот момент, когда она в 45-м, в дни Потсдамской конференции, колоритно ответила на вопрос Уинстона Черчилля, не обижают ли её британские солдаты:
- Чёрта-с-два! Пусть только попробуют! Наши ребята меня защитят!
Почему же сумасшедшее количество нас продолжает жить так, как будто бессмертны, и всё ещё можно будет исправить, и жадность, и зло, и предательство?
И предательство. Предательство близкого, друга, Родины, Бога...