— Какой?
— Какая больше понравится. Но лучше класснухе.
— Блин! — Стёпка скуксился и с неким отвращением посмотрел на букет в своих руках. — А прям обязательно ей что-то дарить?
— Кто-то боится засмущаться? — я едва смогла сдержать улыбку.
— Придётся, Стёпка. Репетируй. Подрастёшь, будешь дарить букеты девчонкам и всё равно будешь смущаться. Внешне ты это, конечно, не как не покажешь, но внутри, Стёпка… Ух!
— Да всё уже, — закатил сын глаза. — Поехали.
Всей семьёй, будто не было никаких разлук, мы покинули квартиру, спустились на лифте на первый этаж и, сев в машину, влились в поток таких же школьников, коих сегодня в городе было полно.
У школы нас ждали родители. Папа, как обычно, поприветствовал Серёжу и Стёпку, а затем потянулся ко мне, чтобы приобнять. Но что-то внутри меня воспротивилось и вынудило отдалиться от него. Запоздалая обида на то, что папа когда-то изменял маме, заставила меня держать собственного отца на расстоянии. Да, он изменил давно, да, он изменил не мне, но понимание того, как когда-то было тяжело маме, холодным шепотом говорило мне держаться от него подальше.
Судя по тому, как улыбался Серёже и приобнимал его за плечи, мама ничего ему не рассказала. Можно только позавидовать тому, как мама умеет хранить секреты, начиная от папиной измены, заканчивая Серёжиной. И ровно так же можно позавидовать тому, что мама реагирует на Серёжу как обычно. Будто он ни на секунду не перестал быть её самым любимым и лучшим зятем. Мне бы такое самообладание… или короткую память.
Стёпка почти сразу нашёл своих одноклассником и ушёл к ним. Основная масса родителей тоже собралась в отдельную кучку и, обсуждая лето и предстоящий учебный год, просто ждали, когда начнётся линейка и по территории школы разнесется микрофонное эхо в исполнении директрисы.
— Ты как? — спросила мама, отведя меня в сторону.
— Нормально.
— Помирились?
— Нет.
— А я подумала, что вы вместе ночевали, раз вместе приехали.
— Серёжа просто за нами заехал.
О чем-то живо разговаривая с одним из родителей, Серёжа вдруг резко переменился в лице. Проследив за его взглядом, в котором читалось необъяснимое сочетание тоски и злости, я увидела в стороне от нас ту самую девицу, которая приходила ко мне домой и строила святую. И сейчас в платье приличной девушки она делала то же самое, только всем своим существом пыталась делать вид, что не косится в сторону пока ещё моего мужа.
Иррациональное чувство — злиться до белого каления на любовницу, а не на мужа, который, по сути, виновен больше всего.
Я злилась на неё, видя корень зла в ней, в двадцатилетней девчонке, а не во взрослом мужчине, являющемся моим мужем, который, в принципе, не должен был допустить подобного шага в сторону от нашего брака.
Раньше я никогда не понимала, почему у жен злость вызывает именно любовница, а не тот, кто посмел завести с ней отношения, будучи женатым. Это ведь глупо — видеть врага в человеке, который мне, в принципе, никогда ничего не был должен, но не видеть такого врага в человеке, который когда-то дал клятву быть со мной и в горе, и в радости. Или это отчаянная попытка моего подсознания сохранить семью во что бы то ни стало?
И сейчас, глядя на, с виду, милую приятную девушку, меня рвало изнутри в клочья от ярости. Она была для меня словно красной тряпкой для быка.
Одна часть меня хотела вцепиться этой сучке в волосы и одним резким движением вырвать все до последнего. Другая часть меня жаждала прижаться к Серёже, чтобы показать той другой её место. Хотелось унизить её и растоптать.
Но была ещё и третья часть меня, которая до скрежета зубов хотела отмыться от всего этого прямо сейчас и, возможно, даже расплакаться. Той маленькой и хрупкой части меня ни на йоту не хотелось участвовать в происходящем. Но я пришла на линейку сына и не могу дать волю абсолютно всем своим эмоциям: ни поплакать, ни разозлиться, ни даже психануть как следует я сейчас не могла. Только улыбка, только хороший настрой и сосредоточенность на сыне.
Вся линейка будто прошла мимо меня. Я не смогла сосредоточиться на важном для сына моменте. Вместо этого я периодически смотрела то на Серёжу, то на девицу, мазохистски надеясь увидеть, как их взгляды встретятся, а я смогу увидеть… Что? Как мне станет невыносимо больно и плохо? Скорее всего…
К моему облегчению, я не поймала их с поличным, не стала свидетелем драмы между двумя бывшими (по крайней мере, так говорят) любовниками. Если бы не мои родители рядом, возможно, я бы уже устроила Серёже сцену, ткнув его пару раз носом в сторону бывшей любовницы. Хотя едва ли я захотела бы выставлять себя посмешищем в глазах других незнакомых мне людей.
Мы фотографировались, мы обнимались с Серёжей по команде моей мамы, которая вела себя так, будто до сих пор видит нас полноценной семьёй, хотя прекрасно знает, как наши отношения выглядят сейчас.
Едва линейка закончилась, и родители и школьники начали расходиться, Серёжа ушёл к своей машине, чтобы уехать на работу.
Я бы могла предположить, что он спешит к любовнице, но его за последние двадцать минут уже несколько раз беспокоили звонка, ожидая его приезда в офис. Да и сама любовница давно уже куда-то исчезла.
— Серёж, — по привычке (ведь он мой муж) я поймала его за руку. Чем вынудила остановиться на несколько минут и сосредоточить внимание на мне.
— Что? — Серёжа явно был раздражен. — Наташ, если твоя мама опять хочет сфотографировать нас у какого-нибудь фикуса, то я начну с неё брать за это деньги.
Наверное, даже хорошо, что причина его раздражения кроется в моей маме, а не в той, которая убежала.
— Нет. Просто… — смотреть ему прямо в глаза стало тяжело. Вместо этого я опустила взгляд на наши руки и поняла, что всё ещё держу его за мизинец. Мирись-мирись? — …просто мои родители ждут традиционный первосентябрьский ужин. Я подумала, если у нас получилось всё сегодняшнее утро и даже обед сыграть в семью перед ними, то не будем омрачать ужин? Пусть пока поживут без этих переживаний. Папа и так этим летом был на грани инсульта. Я потом их подготовлю и обо всём расскажу.
Да, я так и не сказала ему, что мама знает о происходящем. Не знаю, почему.
— Ладно, — вздохнул Серёжа и отнял руку. — Напиши смской список, что купить к столу. Заеду в офис на час, потом в магазин.
— Хорошо. Не задерживайся, — бросила я ему, будто сюрприз готовила.
В общем-то, примерно так оно и было. По крайней мере, лично для меня тот шаг, который я планирую сделать сегодня вечером, точно сюрприз.
— Постараюсь, — ответил Серёжа, скрывшись в своей машине.
Наташа
— Что думаешь делать? — мамин вопрос упругим маленьким мячиком прилетел мне в затылок и начал скакать по натянутым нервам.
— Ты о чём?
Я чистила картофель и не планировала ни с кем разговаривать, думая именно над тем вопросом, что озвучила мама. Но обсуждать его с кем-либо мне хотелось в последнюю очередь.
— Не прикидывайся, — вздохнула мама за спиной. Стул под ней жалобно скрипнул об пол, когда она слегка сдвинула его с места. — По твоим плечам и молчанию понятно, что у тебя в голове происходит. Рано или поздно придётся принять решение. Подумай, каково будет Стёпке расти без отца. Хорошенько подумай.
— Мам, — выдохнула я нервно и на несколько секунд прикрыла глаза.
— Я понимаю, о чем ты сейчас на эмоциях думаешь. На эмоциях и я когда-то была готова бросить отца и перечеркнуть всё, но… — мама вздохнула. — …нужно быть умнее и выше того, что иногда вытворяют мужчины.
— А тебе не было противно после чужой женщины снова целовать папу и ложиться с ним в одну постель?
Я не хотела оборачиваться. Не хотела смотреть на маму, потому что понимала, что сейчас я даже сама себе напоминаю дамбу, вот-вот готовую разрушиться и затопить всё слезами.
— А что в этом такого? — легкомысленно хохотнула мама. — У него и до меня были женщины. Это ведь не значит, что он бракованный. — До тебя, мам. До! О том, что было «до» мне неинтересно знать. Мне интересно, каково тебе было, когда он приходил к тебе сразу после чужой женщины? Когда он пах её духами, когда он, возможно, думал о ней, целуя тебя. Каково тебе было? Не противно? Не больно? Я хочу понять, как ты внутри себя задушила эту брезгливость? Понимаешь?
Я посмотрела на маму, которая перестала резать мясо и смотрела куда-то сквозь меня, поглаживая пальцем острое лезвие ножа.
— Наташ, — выронила она, наконец, шумно вздохнув. — Иногда, ради сохранения семьи приходится чем-то жертвовать. Так происходит в каждой семье. В любой семье кто-то из супругов чем-то жертвует ради сохранения семьи и счастья детей. Не будь у меня когда-то твоего брата и совсем маленькой тебя, я бы, наверное, хлопнула дверью и ушла. Но у меня когда-то, как и у тебя сейчас, есть обязательство перед ребёнком. Понимаешь? Мы не можем легкомысленно хлопнуть дверью и уйти оттуда, где нам не нравится. В конце концов, в ссорах всегда виноваты оба. Папа совершил ошибку, Серёжа совершил ошибку. Так бывает. Ты тоже не застрахована от ошибки. Твоему папе тоже приходилось и до сих пор приходится мириться с некоторыми особенностями моего характера. Ты сейчас строишь картину мира для Стёпки. Показываешь пример того, какой должна быть семья. И если для идеальной картины нужно обточить некоторые детали, чтобы пазлы совпали, то нужно это сделать так, чтобы твой ребенок этого не заметил. Если бы меня чёрт за язык не дёрнул, ты никогда бы даже близко не предположила, что папа когда-то оступился. Хранить семейный очаг — это не только готовка и уборка, Наташ. Быть женщиной — значит, быть мудрой и уметь принимать верные решение, просчитанные на несколько шагов вперед. Просто пойми это, Наташа.
— Хорошо. Я услышала тебя, мама.
Хоть мне до сих пор не было понятно, как можно так просто отключить эмоции и действовать, руководствуясь холодным разумом, я задумалась над мамиными словами о том, что теперь я ответственна не только за себя, но и за сына. По документам, которые оставил мне Серёжа на подпись, было понятно, что ему достаточно роли воскресного папы. Но для Стёпки вся ситуация будет выглядеть так, будто мама выгнала папу и теперь разрешает видится с ним только по выходным.
Да, Стёпка уже большой. Ему о многом можно рассказать, и он многое поймёт, но это… Как я или Серёжа сможем объяснить ему новый уклад жизни, в который нас завели обстоятельсва?
Да и картинка идеальной семьи… Кто знает, сколько ещё моей маме пришлось всего «обточить», чтобы мы, её дети, видели её именно идеальной?
Мне обидно за маму, но в то же время я на неё злюсь. Возможно, моя злость напрасна. Едва ли можно назвать слабым человека, который наступил себе на горло ради сохранения семьи и закрыл глаза на предательство, проживая жизнь так, будто его и не было.
А может, это и есть слабость или даже инфантильность — нежелание (или неспособность) уйти от того, кто тебя предал, нежелание (или неспособность) взять ответственность за себя и ребенка исключительно на себя и обеспечить его всем необходимым невзирая ни на что.
Кого можно считать по-настоящему сильным? Того, кто простил предательство и собрал всё заново? Или того, кто выбрал себя и не должен всю оставшуюся жизнь делать вид, что однажды умер где-то глубоко внутри?
Наташа
Семейная традиция — ужин в честь первого сентября прошёл мимо меня.
Я была со всеми, но наблюдала со стороны. Я смотрела за поведением папы. Наблюдала за тем, как он буднично шутил о своей работе, рыбалке, машине. Подмечала, как он смотрел на маму ласковым взглядом, в котором не читалось ничего кроме обожания и уважения. В мамином взгляде, когда она смотрела на папу, читалось то же самое. И ни у одного из них не была на лицах ни намека на то, что они когда прошли через грязь предательства.
А меня переворачивало внутри от непонимания, как они смогли отпустить ту ситуацию. Как мама смогла? Наверное, для этого ей понадобилось время. Очень много времени. Возможно, годы. И дело, скорее всего, в папе, который, понимая свою вину, шёл навстречу маме, тоже пытаясь склеить то, что разбил.
Я смотрела на Серёжу и не понимала, хочет ли он тоже попытаться склеить хоть что-нибудь. Он смотрел семейные альбомы, подсунутые моей мамой, и тепло улыбался каждой фотографии, каждому мгновению, застывшему на небольшом листе. Взглядом находил мой и будто говорил: «Было хорошо, Наташа. Было классно. Спасибо!».
Перед ужином в комнате. В нашей с ним комнате. Я попросила его застегнуть на мне платье. Обнажилась перед ним до белья, но он отвернулся к окну. Что это было? Ему противно? Стыдно? Или воспитание не позволило смотреть на мою наготу?
Наверное, глупо задаваться этим вопросом, держа в руке документ, который мне дал Серёжа. Документ, который я должна подписать, чтобы мы разошлись без лишних разборок, дележки имущества и сына.
Мои родители давно ушли, Стёпка уже уснул в своей комнате, а Серёжа остался дома. Он не хотел, собирался уехать, но какими-то низким аргументами, почти детскими, я вынудила его остаться. И сейчас он спал не в нашей комнате, а в гостиной на диване, как гость.
Снова и снова вчитываясь в бумаги, что он мне дал, я всё чаще опускала взгляд на строчку, где мне нужно поставить подпись. Серёжина подпись уже здесь есть.
А будет ли моя?
Уходя, мама шепнула: «Потерпи. Знаю, что сложно и больно. Но это только поначалу. Потом Серёжа сам всё залечит. Чувство вины ему поможет».
А что мне делать с тем, что у меня перед глазами постоянно будет стоять картинка того, как мой муж имел другую? Что мне делать с ней? Серёжа и её тоже замажет? Нарисует поверх что-то такое, что позволит мне забыть? Но смогу ли я радоваться новой картинке, зная, что лежит в её основании?
Зажатая пальцами ручка зависла над строкой, где я должна поставить подпись.
Ком подкатил к горлу. Так просто? Пара росчерков и одиннадцати лет брака будто не существовало? Всего пара росчерков и будто не любила никогда?
Отложив бумаги и ручку в тумбочку, я еще раз посмотрела на своё отражение в зеркале туалетного столика. Сделала глубокий вдох, выпрямила спину, скрыла намеки на слёзы за фальшивой улыбкой и пошла в гостиную к, всё ещё своему мужу.
В квартире было темно и тихо. В гостиной, накрыв лицо сгибом локтя, лежал Серёжа. По дыханию я понимала, что он еще не уснул.
Словно услышав моё приближение, Серёжа отнял руку от лица и приподнял голову.
— Не спишь? — спросила я тихо.
— Ты хочешь о чем-то поговорить? — настороженно поинтересовался Серёжа.
Я много о чем хотела бы с тобой поговорить, Серёжа, но, думаю, что после таких разговоров мне потребуется помощь психиатра.
Поэтому я предпочла пока ничего не говорить. И просто села рядом с ним на диван. И явно заставила напрячься, когда обхватила его лицо ладонями, чтобы сфокусироваться на глазах, блестящих в полумраке гостиной.
— Наташа, что ты делаешь?
— Скажи, когда я стала тебе противна? — спросила я, силясь не замечать шершавый ком в горле, едва позволяющий дышать.
— Ты никогда не была мне противна, Наташа. Я никогда не испытывал к тебе ничего плохого и не испытываю сейчас, — произнес Серёжа так, что захотелось ему поверить.
— Тогда в чем дело? Что тебе мешает сейчас быть со мной? Почему ты больше не хочешь быть одной семьёй? Просто скажи мне, Серёж. Я хочу понять.
Я гладила его щеки подушечками пальцев и ждала ответа.
— Наташ, тебе нужно понять только то, что ты ни в чём не виновата. Тебе просто попался мудак. Перешагни и иди дальше, — произнес муж, и на мгновение мне показалось, что я слышала в его голосе сожаление.
— Серёж… — выронила я хрипло, а вино и желание снова стать любимой сделали всё остальное.
Я поцеловала всё ещё своего мужа.
И почувствовала, как всё его существо напряглось, будто не я его целую — жена его — а далекая ему женщина.
Продолжение следует…
Контент взят из интернета
Автор книги Кит Тата