Крест

Окончание. Ч. 6. Предыдущее здесь

Надежда.

…Возвращаемся к причалу нашего санатория. Ванечка выскакивает из лодки, хватает мою сумочку и накидывает цепь на металлическую трубу. Берем по веслу и несем в сарай. Отдаем весла, спасательный круг, доплачиваю за лишнее время.

- Надь, пошли лебедей покормим!

- Нет, Ванюша, сначала обед.

Вздох.

- Да. Хорошо.

После обеда берем хлеб и идем к причалу. Лебеди уже здесь.

- Красивые, да?

- Ага! – Ивану изменяет его обычная сдержанность. Он все больше и больше становится нормальным ребенком, а не вышколенным гувернантками представителем «элиты». Парень смотрит на меня.

- Извини.

- Да за что же?

- За «ага».

- Вань, да говори ты как хочешь. Хорошо?

- Что, ты серьезно?! Смотрю на ребенка.

- Ну конечно. Матом только не ругайся при мне, хорошо?

- Ну, ты, Надежда, и ляпнула! Как же мужчина может при женщине матом ругаться?!

Вот ты, Ваня, какой! Смотрю на него с уважением.

- Вань, какие еще предложения? По времяпровождению? Тебе здесь не скучно, случайно?

- Как тебе сказать... Видишь, тепло как? Искупаться бы…

- Так чего ты молчал? Пошли за принадлежностями!

… Из воды выходим еле живые от усталости. Зато довольные.

- Вань, пошли так. В номере переоденемся.

- Ага. Пошли. Ругаться не будут?

- Здесь?! Нет, думаю, не будут.

Накидываю на себя полотенце, второе даю Ивану. Шлепаем в номер.

- Ну, теперь что? - Надь, а вот скажи еще… - парень опускает глаза.

- Еще.

Не выдерживает, хохочет. Хватаю его, прижимаю к себе.

- Да, Ванечка. Что?

- Ты виски любишь? Ничего себе вопросики!

- Нет, Вань, ни виски, ни водку. Вина могу выпить. Коньяка чуть-чуть. Только чтоб не одна, с кем-нибудь.

- Моя... ну, та, первая мать... она часто... одна...

Отходит к окну и смотрит на сосны.

- Вань, а... а почему первая?

- Ну, видишь, так получилось. Она была раньше, чем ты. Но я тебя больше люблю. Это плохо?

В глазах ребенка слезы...

- Иди сюда. Прижимаю к себе мальчишку. Шепчу:

- Можешь поплакать. Даже мужчинам иногда можно. Сейчас как раз такой случай.

- Надя, мне стыдно. Я их не люблю. И никогда не любил, родителей. Я тебя вот люблю.

Прижимается ко мне еще крепче. Всхлипывания переходят в рыдания.

… Он так и засыпает. Переношу его в кровать. Сама иду на балкон. Зря, наверное, курить бросила. Да и – оглядываюсь на Ваньку – даже виски не помешало бы. Накатывает тоска. Зачем я все это пережила? В той жизни, в провинциальном городке? Почему это было так ярко? И как теперь избавиться от тоски по любимому? Как вообще можно любить... Кстати, что? Сон? Нет, это не сон. Я действительно прожила часть жизни медсестры из сорок первого. Так вот, как можно любить пусть яркий, но фантом, призрак. Он жил, конечно. Много лет назад. Он любил медсестру, она любила его. Оба погибли, наверняка. Но причем здесь я?! Или тоска – это плата за моего сына, за Ванечку? Возвращаюсь к нему. Спит. У нас сегодня, кстати, четверг? Смотрю на мобильник. Ага, четверг. Улыбаюсь. Значит, послезавтра экскурсия. Это здорово. Мальчишке должно понравиться – Светка же говорила, что там даже какие-то танки и пушки есть...

Сергей.

Алексей достал из кармана четыре «кубика». [В Красной Армии до 1943 года не было погон. Знаки различия (треугольники, квадраты, прямоугольники, ромбы) крепились на петлицах. Четыре «кубика» - по два на петлицу – соответствовали званию «лейтенант».] Ну ничего себе, он, оказывается, лейтенант!

Подмигнул:

- В бане и перед смертью все равны, - спрятал обратно.

- Кстати, Алексей, а ты чего не ушел? Ты бы и днем отсюда смылся.

- Я должен был. Ход взорвал, бумаги кое-какие сжег. Да только вот решил домой заскочить…- Алексей смолкает, потом, словно пересилив себя, продолжает:

- Младшенький, Янка…как живой…лежал. А жена со старшим…ну, короче, - он всхлипывает, - каша... Вся комната…в кровавой каше…- Алексей втягивает воздух, смотрит на меня, криво улыбается, - Да и вас, сопляков, жалко стало…

- Стой! – орет Иван на Серегу, - смотри, куда ставишь!

Напарник, да и мы все, потрясенно смотрим на него. Ваня, коренной ленинградец – и повысил голос?! Иван достает что-то маленькое из-под сошки «Дегтяря». Показывает нам. Божья коровка. Ее-то как занесло в этот ад?! Мы смотрим на жучка с умилением. Мы, оказывается, способны чувствовать что-то еще, кроме ненависти и бесконечной усталости. Божья коровка напомнила нам, что когда-то давно, миллионы лет назад, существовала другая жизнь. Где можно было ходить – не ползти – просто ходить, даже не пригибаясь. Где смеялись дети – и их никто не убивал. Где можно было войти в дом, не забрасывая туда сначала «лимонку». Где можно было открыть кран и пить сколько угодно, не думая, что надо сначала залить воду в пулемет. В той жизни даже можно было танцевать с удивительно красивой сероглазой девушкой на танцплощадке в городском парке…

- Черт возьми! – Алексей сплевывает, - не везет, так не везет.

Группа эсэсовцев идет в сторону Клуба. Идут неграмотно – всех можно положить одной очередью. Иван вопросительно смотрит на Алексея. Тот отрицательно качает головой. Видимо, он прав. Это не фронтовики, у нас есть маленький шанс, что не заметят. Голоса уже внизу, в Клубе. Нам их отлично видно с хоров – этих немцев. Так, толпой, они обходят Клуб, по очереди забираются на кафедру – здесь когда-то поляки из православной церкви сделали костел. От входа слышен резкий голос. В поле зрения появляется офицер, который что-то начинает выговаривать старшему эсэсовцев. Те рассредоточиваются по Клубу. Офицер стоит лицом к хорам, он показывает рукой куда-то влево. А слева у нас винтовая лестница, ведущая на хоры. Алексей показывает мне на вход на хоры…

… Интересно, сколько осталось до конца? С лестницы доносятся голоса. Плохо, что она винтовая. Нет, с одной стороны хорошо – больше одного человека не пройдут. С другой – больше одного и не завалишь. Появилась каска. Ее хозяин что-то со смехом говорит тому, нижнему. Стреляю в лицо эсэсовцу и быстро прыгаю мимо падающего туда, ниже. Стреляю в оставшегося. Наверху тоже начинают стрелять. Я выскакиваю из двери. На площадке перед этой дверью никого. Заскакиваю внутрь. Слава Богу, с улицы не достали. Кто-то короткой очередью с хоров стреляет в сторону кафедры. Считаю тела. Эсэсовцы все. Значит, там офицер. Еще бы вот это место за колоннами проскочить...

Отлично... Я за стеной. Такая же напротив. И там немец. Меряю на глаз траекторию. Может получиться. Как говорили мы когда-то в детстве - «навесиком» - мягко кидаю гранату в проход на кафедру. Взрыв. Стон. Вижу руку. Остальное за стеной. Обхожу с другой стороны. Он действительно ранен, не притворяется. Рука с пистолетом медленно-медленно поднимается. Отбираю пистолет и достаю из сапога нож…

Возвращаюсь на хоры, набрав магазинов и гранат.

- Ну, что тут?

Тут ничего хорошего. Клуб окружен, пулемет одного из транспортеров длинными очередями стреляет в нашу сторону. Саня, наш лучший стрелок, целится из «мосинки». Выстрел. Пулемет задирает ствол вверх. Вокруг несколько трупов. Чуть в стороне, около грузовика, на котором приехали эсэсовцы, трупов побольше. Здоровые ребята, но бестолковые. Под одной очередью, видимо, и легли. Даже и не дернулись. Трогаю за плечо Алексея. Он вопросительно смотрит на меня.

- Надо вниз поглядывать, через окна могут заскочить.

- Вниз никого нельзя, они там кашу сейчас делать начнут!

И точно, стреляют по окнам слева и справа. Влетает несколько гранат.

Саня:

- Не, не выйдет у них так.

- Почему?

- Да здесь в первый день их штук семьдесят прорвалось, так мы их и не выкурили. На третий день гансы своих только деблокировали, когда у нас тут никого не осталось. А из подвалов Арсенала их не достать было.

- Ладно, Серый и я смотрим за окнами. Если что нештатное, зовите.

Не был бы Сеня одесситом:

- Дык, товарищ лейтенант, кроме прихода Красной Армии, других внештатных ситуаций, как мне кажется, быть не может.

Алексей показывает на самое дальнее окно. Там какое-то шевеление. Откладываю автомат, беру винтовку. Прикидываю, где оказался бы силуэт... Стреляю раньше, чем осознаю, что кто-то все-таки запрыгнул. И тут же этот кто-то упал головой вперед. Стреляю еще раз. Попадаю прямо под обрез каски. Тело вздрагивает.

- Больше здесь не полезут. Хотя, черт его знает…

- Эй, глядите-ка!

За Арсеналом появляется странный фургон – с рупорами на крыше.

- А, слыхали мы такое. Сейчас будут агитировать – чтоб сдавались, - Шурка.

- Храбрые русские зольдаты! Германская армия …

Да хрен на вас. Закуриваем. Необычные овальные сигареты притащил Алексей. Наверное, у хозяина своего «Вальтера» позаимствовал. Табак хороший, гораздо лучше того, что в сигаретах рядовых патрульных.

- Вы имеете тридцать минут подумать! Пока вы будете слышать музыка замечательный немецкий поэт! - снаружи какое-то шипение. Что-то новенькое. Ну ничего себе! Из рупора:

- Наверх вы, товарищи, все по местам! Последний парад наступает… Мы изумленно переглядываемся, смолкаем и слушаем…

- Не скажет ни камень, ни крест, где легли Во славу мы русского флага…

- Ого. Сеня, откуда они узнали, что ты матрос?

- Еще какой! Два раза на буксире помощником кочегара ходил!

- Так узнали откуда?

- Так вот. Два раза. Помощником кочегара. Вот и слава…

- Значит, так. Серый, твои действия по штурму Клуба?

- Я б накопился у входа. И рванул. По крайней мере, мертвые зоны есть. Там бы поглядел.

- Санек, как наши штурмовали?

- Да так, как Серый говорит. Только ничего не вышло.

- Санек, бери ручник, побольше дисков – и на ту кафедру, где Серый офицера завалил. Сеня, ты с ним. Автомат, магазины и гранаты. Контролировать окна и главный вход. Выполнять.

- Ваше время кончилось! У вас есть еще пять минут!

…Кончилось, так кончилось. А вон тот, за поленницей, сам на мушку влез. Плавно тяну курок. Готов. Алексей стреляет по левому крылу Арсенала, по второму этажу. Серега и Иван пока ждут – для их пулеметов работы пока нет. Хм, интересно. Работы… …Интересно, чего они ждут? Черт!

- Серый, видишь?

- Да.

Противотанковая пушка. Ее не достать – она за кучей кирпичей. А тут у нас все в дырах. Бьют они довольно точно. Так что, до хоров достучатся довольно скоро. Прикидываю, как до нее можно достать. Получается, что скрытно никак. Да и прикрыты они здорово – пулеметы на двух транспортерах. И пехоты полно.

- А вон и вторая, - Серега показывает на второе орудие.

- Ладно, попробуем, - Алексей берет СВТ.

Долго целится. Выстрел. Над щитком на секунду показывается каска и тут же пропадает.

- Давайте по второму! Стреляем с Серегой по расчету второго орудия. В ответ немцы открывают огонь изо всех пулеметов. Сплошной тучей на нас валятся осколки штукатурки и кирпича. Иван бьет из «Максима» по бронетранспортерам. Первое орудие стреляет. За ним сразу второе. Два взрыва. Облако пыли. Уши сразу заложило. Оглядываюсь. Наши в порядке. Залп. Пыль, обломки. Сереге удается снять наводчика второго орудия. Черт! Я потерял крестик! Сережки... Сережки на месте. И то хорошо. Ну, Леха, ну молодец! Укладывает наводчика первого орудия. Несколько немцев пытаются добежать до Клуба. Иван укладывает их одной очередью. Опять два взрыва. Они до сих пор не попали. Очередь со стороны кафедры – кто-то под шумок хотел проскочить через окно…

… Решаю, наконец, что делать. Сначала на вокзал, за билетами. Потом... Потом – домой, что же еще. Дома – неинтересная, зато хорошо оплачиваемая работа, пустая квартира, какие-нибудь женщины иногда в ней... И тоска. Может, когда-нибудь и пройдет... А почему бы и нет? Сам себя уговорил. Только легче не стало…

На вокзале ремонт. Узнаю у милиционера, где кассы. Интересно, а почему это он документы у меня не проверил? Черт, чушь какая в голову лезет.

- Здрасьте, на завтра ничего нет? Только на субботу? Ну, что ж делать, давайте на субботу.

Отправление в семнадцать сорок – ну и ладно. Вещи надо будет с утра в камеру сдать и сделать то, что решил сделать. Прогулялся по вокзалу. Экий он здоровый! Табличка – памятник архитектуры, девятнадцатый век. И вдруг... Сорванный голос:

- Твою мать! Они заливают подвалы! На Северную сторону, быстро! - на перроне, около какого-то люка. Вход в подземелья.

Надежда.

… Все-таки не выдержала. Купила сигарет. Иван против курения ничего не имеет. Курю на балконе. Ночь. Какой-то сумбурный сон. Руины, выстрелы, дым, пыль... И крики. Крики умирающих, раненых, команды на русском и немецком…

Сергей.

... Вроде, стихло.

- Что с патронами?

- Да винтовочных уже и нет почти.

- У меня... У меня тоже. Почти нет.

- Немецких зато полно.

- Не успеем… -

Что – не успеем?

- Израсходовать. Дырки в крыше видишь? Сейчас какая-нибудь светлая голова минометы притащит.

- Вниз уйдем.

- Придется. Кто наверху остается?

- Я.

- Я.

- Я.

- Так, Серега, ты лучше всех из винтовки стреляешь. Оставьте ему все патроны. И спрячься вон за тот обломок – есть шансы, что не достанут.

- Умеешь ты, Алексей, утешать… - Еще бы. «Максим» оставить здесь. Пошли.

Надежда.

… Идем с Ванечкой в поход по лесу. Ему доверен компас, он все время сверяется с ориентиром – зданием санатория. Парень горд необыкновенно. Он же несет рюкзак с бутербродами, репеллентом и бутылкой необыкновенно вкусного местного кваса.

- Ты устал?

- Нет!

Присаживаюсь рядом с ним на корточки. Смотрю на сморщенное личико – устал ведь, и еще как!

- Вань, надо привал устроить. Я устала, а еще хочу есть. И пить.

Устраиваемся на крохотной полянке. Раскладываю бутерброды. - Надя, расскажи мне про войну.

- Какую?

- Вот когда наши воевали. Против этих... немцев. Самолеты такие были еще, ну, не такие как сейчас, а с пропеллерами. Знаешь, кино такое – там летчики пели, а потом одного сбили, а он на поезд налетел. Ну, чтоб своим самолетом его подорвать. А потом еще одного летчика убили, а они пошли его жене сказать, а ее тоже убили. Она еще на таком самолете летала, ну, с двумя крыльями. Знаешь - только не говори никому! – я даже плакал.

- Тебе это кино нравится? – с изумлением смотрю на ребенка.

Мне казалось, что нынешним детям это с первых кадров должно не понравиться. Еще бы, черно-белое, без не убиваемого главного героя, без всяких эффектных взрывов и всего такого.

- Очень нравится. И песни там тоже нравятся. Ну, расскажи про войну.

- Вань, мы вот завтра на экскурсию поедем. И там я тебе начну рассказывать, какая это страшная штука – та война.

- А разве тут война была? Это же не Россия.

О, Господи! Ну, и какая сволочь так запудрила ребенку мозги?!

- Вань, это тогда одна страна была. И как раз здесь ту войну лучше всех помнят.

В голову приходит шальная мысль. Сколько сейчас? Десять? Так, если в одиннадцать выехать, в три будем на месте. Ну ладно, в четыре. В пять обратно. В десять здесь. Отлично.

- Поехали. - Куда? - Я покажу тебе, какая здесь была война…

… Останавливаюсь посмотреть карту. Ванька в нетерпении:

- Ну, Надь, скоро там?

- Так… Мы здесь… Ага, вот и поворот. Да, Ванюш, через полчаса будем на месте. Ты не сильно проголодался?

- Нет, ну что ты, я уже почти все пирожки съел. Не бойся, я поделил. Свои только съел.

- Можешь и мои есть – мне много нельзя, а то потолстею. Все, поехали.

… Выходим из машины. Безлюдно. Вообще - никого. Кстати, всю дорогу ни облачка... А тут - вон как затянуло... И колокола... Стихают - только шум деревьев. И снова колокола…

- Надя, это что, церковь?

- Нет, милый.

- Ой, что это? Надь, ты только не смейся. Мне страшно.

- Вань, мне тоже. Тебе прочитать, что здесь написано?

- Да. Я и сам умею, но долго.

Шум деревьев, звон колоколов, страшная фигура с ребенком на руках... И мой голос:

- Двадцать второго марта тысяча девятьсот сорок третьего года…

Колокола. Шум ветра.

- ... От рук захватчиков пало...

Памятник. В виде крыши. Где стоял сарай... Где они... Где их... «Люди добрые, помните: любили мы жизнь, и Родину нашу, и вас, дорогие. Мы сгорели живыми в огне…» Колокола… На месте хат – символические печные трубы. Прерывающимся от слез голосом рассказываю историю этого места. Подходим к одной такой «трубе». Долго пытаюсь справиться со слезами. Не выдерживаю, плачу в голос. Опускаюсь на колени и обнимаю Ваню. Что же должны были чувствовать матери, когда их дети сгорали у них на глазах?!

… Каминская Аня – десять лет. Каминская Юзя – пять лет… Кладбище деревень. Рядом – цветущий луг. Колокола… Живые цветы на всех памятниках… Три березы. Четвертой нет. Она должна быть. Если бы не война… Бетонная стена с плитами. « … в сентябре тысяча девятьсот сорок второго года зверски уничтожены воспитанники детского дома». «… уничтожены подростки в возрасте до четырнадцати лет...». Перед плитами в нишах свечи, детские игрушки… Вид этих игрушек сбивает меня с ног. Падаю на колени. Ванечка обнимает меня за шею. Ревем с ним вместе… … Подходим к машине. Ванечка забирается в свой рюкзак и достает машинку. Мы ее купили перед отъездом. Показывает игрушку мне. Я киваю. Парень берет меня за руку, и мы возвращаемся к стене. Ставим игрушку в нишу…

… Ванечка заговорил только на стоянке санатория, когда я уже припарковалась и выключила мотор.

- Надя, ты как себя чувствуешь?

- Плохо.

- Я тоже. Это ничего, что я плакал? Знаешь, я не смог удержаться. Там очень страшно.

- Вань, да это здорово, что там ты плакал. Там можно. Даже нужно.

- Ох, мам, - он назвал меня мамой!!! – пошли спать? Я устал.

- Ага, пошли…

Сергей.

…Черт, спуститься нам не дали. Еще парочка пулеметов простреливает площадку между выходом с лестницы и входом в Клуб.

- Ну, предложения?

- Помолиться.

- Так, понятно, упаднические и какие они там еще? А! Клерикальные настроения среди сержантского состава. Следующий. Прошу высказываться.

- Может, в Нижний Храм?

- Пожгут. Или газом вытравят.

Про газы нам и Санек и Сеня рассказывали.

- Согласен с сержантом, - Иван подмигивает, - внизу не продержимся, здесь тоже. Кто молитвы знает?

- Я, - Серега краснеет. – «Отче наш». И еще – «Богородица, дева, радуйся».

- Слушай, Алексей, если начнут, можно на лестницу выскочить. Там точно ничем не достанут.

- Да, это дело. Только вот нюанс – как бы нам атаку не прозевать. - Как только стихнет, рвем наверх.

- Ага. Так и делаем. Да, Серега!

- Я! - А ты молись. За всех…

…Началось. На нас сверху летят осколки кирпичей, густым облаком опускается пыль. Бьют и орудия и минометы. Через пятнадцать минут огонь резко прекращается. Бежим наверх. Иван подтаскивает «Максим» с продырявленным кожухом к дырке в стене, секунду целится и стреляет. Струйки пара вырываются из пробоин. Серега длинными очередями палит чуть левее Ивана. Бьет и пулемет Сени – значит, рванули к входу в Клуб. Я и Алексей стреляем длинными, до полного опустошения магазинов, очередями по накатывающим цепям. Где-то внизу, под хорами, рвутся гранаты. Немецкие. Хватаю несколько лимонок:

- Я вниз! Они там сейчас не смогут стрелять!

Алексей кивает. Слетаю вниз – вовремя – «Максим» замолчал. Заклинило, перегрелся. Одну за другой кидаю гранаты и, не целясь, выпускаю магазин в тех, что пытаются заскочить с правой стороны – там как раз для Сени «мертвая зона»…

- Отбились?

- Ну. Дисков к ручнику – один, неполный. К трофеям что? Один и ... Нет, без «и». У тебя?

- Ни одного.

- К нашим? По паре обойм к СВТ. Все.

- Пистолеты?

- Ну, застрелиться только. У всех по пистолету.

- Замечательно. И пять гранат.

- Сеня!!!

- Чего?!

- Как вы там?

- Живы! - Что с патронами?

Сеня отвечает – что.

- Если хотите, давайте сюда! - Щас! Через две минуты Сеня с Сашкой уже здесь. С патронами у них действительно то самое. Зато гранат по четыре на брата.

- А сколько времени? Не пора ли обедать?

Ну Сеня, что с него взять! Но он не шутит! Достает две пачки галет, сало, две банки колбасы. Все трофейное.

- Сеня, вот скажи, как ты со всем этим бегаешь?

- А вот это, Алексей, и называется философия! Когда я думаю, что когда-нибудь захочется, простите, кушать, то вес не ощущается.

- Так это, Сеня, уже физика!

Серега улыбается, приподнимается, чтобы получить свою порцию еды. Где-то в районе Западных ворот что-то хлопнуло…

Серега, брат. Серега сидит и улыбается. Из отверстия во лбу течет кровь. Извини, брат, но я уже не могу плакать. Я просто сделаю еще одну засечку в памяти.

- Снайпер!

- Понятно, - Сашка с «мосинкой» уже у небольшой пробоины в стене.

– Ага, вижу. Выстрел. Вскрик.

- Черт, нас ведь и не похоронит никто по-человечески. В лучшем случае – вон та воронка. И самое страшное, никто про нас не узнает. Ну, кроме той сволочи внизу.

- Кстати, у кого какие документы есть? – Алексей.

Вручаем ему комсомольские билеты. Диверсант из «шоферской школы» складывает их аккуратной стопкой, разжигает один из билетов и кладет стопку в огонь.

- Зачем?

- А черт его знает. Привычка. Что касается, узнает, не узнает... Все сделали свой выбор. Еще, кстати, не поздно. Эти вон ждут. - Оглядывает нас. Мы не шевелимся.

– Это, ребятки, и есть то, о чем талдычили всякие долдоны на политзанятиях. Они, правда, этого никогда не понимали, но слова, конечно, говорили правильные. Так вот они, эти слова на деле. Их три, этих слов. Честь. Долг. Родина. И еще, молодежь. Мы умрем, это без сомнения. И ничего красивого в этом не будет. Да вы и сами насмотрелись. Поэтому. Даю последний шанс. Кто хочет, может снять петлицы или гимнастерки и спуститься вниз. Только руки не забудьте поднять.

Мы по-прежнему не шевелимся…

... Вот так они и умирали. За Родину, честь, долг. За своих женщин, детей, родителей. Сестер, братьев и друзей. Они, наверное, последние, кто знал, что такое дружба. И что такое Родина. Пусть и не смогли бы объяснить…

… Опять обстрел. Прижались к стенам. Вниз уже не спускаемся – зачем? Распределили последние патроны и гранаты. Минут на пять должно хватить. Если, конечно, кому-нибудь из артиллеристов или минометчиков не повезет… Стихло. Иван хватает «Дегтярь» и кидается к «своей» амбразуре.

- Никого. - Что-то задумали. Ох, хреново это, когда тихо!

Из-за бронетранспортера появляется рука с белой тряпкой.

- А это что?!

- Не стрелять. Сеня, тихонько вниз – чтоб не пробрались.

Сеня кивает и выскальзывает на лестницу.

- Стрелять не будем!

Выходит офицер. Не торопясь подходит к Клубу и останавливается. Смотрит наверх.

- Я предлагаю командиру спуститься. Акцента почти нет.

- Говори, мы слышим и так. - Солдаты, я предлагаю вам избежать дальнейшего кровопролития. Русская армия потерпела поражение за Смоленском. Сопротивление не имеет смысла.

У офицера – это капитан – Железный крест.

- У вас есть последние, - капитан смотрит на часы, - двадцать минут. Через пятнадцать минут я имею полномочия вызвать авиацию и больше тяжелой артиллерии.

Офицер стоит перед нами. Смотрит куда-то в сторону командирской столовой. Мы переглядываемся.

- А хрена там откладывать? Или еще по сигарете?

- Капитан! Мы подумаем! Офицер кивает. Но не уходит.

- Я хотел бы задать кому-нибудь из вас личный вопрос. Любому.

Алексей задумчиво говорит:

- А что, интересно. Пошли, Серый?

- Делать тебе нечего. Пошли.

- Капитан, внутрь зайди! Жди около входа на лестницу!

- Да-да, идите, - напутствует нас Сеня, - он, как только вас увидит, сразу скомандует отступление. Если раньше от разрыва сердца не помрет.

Осторожно спускаемся. Капитан стоит боком к нам, рассматривает внутренности Клуба. Услышав наши шаги, оборачивается. Выражение лица не меняется.

- Добрый день, господа. Нет, простите, товарищи.

- Что хотел, капитан? - Вы здесь с первого дня?

- Да.

- Вы из НКВД?

- Ну, в общем, да. Погранвойска.

- Скажите, что вас здесь держит? Недавно взяли еще троих. Пехотинцев. Они просто обессилели.

Переглядываемся. А черт его знает, что нас здесь держит! Алексей хмыкает:

- Если коротко, то, после того, как здесь закончите, загляни в подвал.

Объясняет, как добраться до подвала, где детей закалывали штыками. - Там, господин капитан, ты все поймешь. Офицер внимательно смотрит на нас.

- Да, встречный вопрос – ты откуда язык знаешь?

- У меня был хороший друг когда-то. Эмигрант, из ваших. Бывший прапорщик. Дворянин. Погиб в Испании. Воевал на стороне красных. Его я тоже не понимаю. Ну что ж, очень жаль. Прощайте. Да, у вас есть двадцать минут.

Не оглядываясь, возвращается к своим. Поднимаемся наверх.

- Чего хотел?

- Узнать, что это мы тут делаем.

- И в самом деле, что? Да ладно, ерунда все это. Алексей, угощай.

Раздает по две сигареты. Достает медальон. Раскручивает, вынимает вкладыш. Что-то пишет. Дает листок нам. Слово «прощайте», месяц и год. Прячет листок в портсигар. Оглядывается. Иван кивает на щель в кирпичах. Алексей передает ему портсигар:

- И крошкой присыпь...

- Повторяю. Кто хочет, может выходить.

- Алексей, да хватит уж. Хотели бы, вышли. Да и подвал тот… Сеня, в твоей философии для фляги, случайно, места нет? Сеня улыбается во весь рот и достает немецкую фляжку:

- По старшинству или по алфавиту?

- По часовой стрелке. Начинай.

- Тьфу, я думал, вода!

- Не капризничай. Следующему передай.

- Самогон какой-то…

… Обманул капитан. Нет самолетов. Только артиллерия. Похоже, еще орудий подогнали. Мы уже оглохли. Откуда-то с закрытых позиций бьют…

…Мамочка, как же я устал...

…Они все-таки достали нас. Фугасным. Сашка-шахтер не шевелится. Пузырится разорванное горло Алексея. Ваня, наш эрудит, закончивший Ленинградский университет, лежит, скорчившись, около перевернутого и искореженного «Максима». Сеня корчится от боли, зажав руками живот. Что со мной, не знаю. Боли нет. Пелена перед глазами, ног не чувствую, ничего не слышу. Сеня что-то говорит. Не слышу. Сеня, дружище, не слышу!!! Медленно повторяет. Делает жест – чтобы я точно понял. Когда он отнимает руку от живота, вижу внутренности. Нащупываю пистолет. Еле-еле поднимаю. Стреляю Сене в голову. Выпускаю пистолет из руки. Подтягивая на руках непослушное тело, подползаю к входу, к лестнице. Достаю «лимонку», зубами вытягиваю чеку. Жду. Вижу, как тени меняют очертания. Пора. Еще хватает сил разжать кулак. Граната катится по узкой винтовой лестнице. Переворачиваюсь на спину, накатывает сильная боль - но это не страшно, это уже ненадолго - и смотрю через пролом в стене на вдруг покрасневшее солнце, которое почему-то не обжигает глаз. Вот и все. Любимая, я уже иду. Если ты веришь в Бога, значит, он есть. Какая красивая музыка. И очень печальная. Это для нас?!

Где это я? Кромешная тьма. Это кинозал. Здесь нет кресел. Нет ни пола, ни стен, ни потолка. Но это кинозал - мне показывают кино. Клуб. Тело у входа на хоры. Крики. Взрыв. Снова крики. Тело еще несколько раз вздрагивает и застывает. …На подходах к Клубу трупы в серо-зеленой форме. Такие же трупы внутри. Вокруг Клуба – несколько бронетранспортеров и орудий. Я вижу всех на хорах. Страшно изможденных, сильно заросших. Повсюду кровь – на телах, на оружии, на стенах. Несколько лучиков света, пробивающихся через проломы, освещают их мертвые лица. Над телами толпятся немцы, с изумлением глядящие на этих непонятных русских. Поднимается капитан с Железным крестом. Остальные расступаются, дают ему дорогу. Долго смотрит. Потом оглядывает с хоров - нет, не клуб – церковь. Машет рукой своим – мол, на выход. Замечает что-то в выбоине стены. Достает портсигар и бумажку из него. Читает. Кладет все обратно в щель в стене. Уже выходя, обращает внимание на что-то в кармане гимнастерки того, что у входа. Достает сережки. Смотрит на русского. Кивает ему, мертвому. Медленно спускается. На улице оглядывается. Видит небольшую ямку. Кидает туда сережки и присыпает землей. Закуривает, что-то говорит своему помощнику, лейтенанту. Тот подзывает двух пехотинцев. Вчетвером идут вдоль Рондо. Солдатам, да и лейтенанту, очень страшно, они постоянно озираются. Южная часть Рондо. Капитан находит вход в подвал и спускается туда. Первым…

Капитан, выйдя из подземелья, курит уже третью сигарету подряд и думает о том, смогут ли они так драться, когда русские придут в Германию? После сегодняшнего дня у него нет сомнений, что русские обязательно придут.

… Дорога. Лесная грунтовка. В четыре ряда бредут немцы. На лицах безразличие и усталость. В толпе медленно едет легковая машина. Еще видны грузовики, всего три. И повозки, много-много повозок. Немцы настораживаются. С ужасом смотрят в небо. На высоте около километра появляется звено Яков и начинает кружить чуть в стороне от дороги. Из-за кромки леса выскакивает четверка штурмовиков и несется на высоте всего нескольких метров над дорогой. Самолеты перестраиваются в пеленг и чуть наискось дороге заходят на колонну. Замедленная съемка. Медленно-медленно с направляющих сходят реактивные снаряды. И сразу после этого скорость изображения становится нормальной. Ракеты с воем уходят прямо в толпу…

… С одного из грузовиков начинает стрелять «Эрликон». Поздно. Две трассы двадцатитрехмилллиметровых снарядов прошивают зенитку, расчет и грузовик. Тот ярко вспыхивает.

… После третьего захода Илы уходят. Над дорогой пролетает четверка Яков сопровождения. Командир звена истребителей: «Молодцы, горбатые!». Три года назад он, молодой сержант, бессильно плакал, глядя на горящие «Ишачки», стоявшие крыло в крыло на аэродроме недалеко отсюда, и безнаказанно улетавшие «Юнкерсы». На лесном проселке кричат раненые лошади и люди. Горят машины и повозки. И вповалку, друг на друге, растерзанные снарядами авиационных пушек, трупы.

… Горящая легковушка уткнулась в сосну. Водитель убит. Около другой сосны пассажир - капитан, нет, уже подполковник. При каждом выдохе изо рта толчками выплескивается кровь. Офицер еще жив. Пальцем пишет на земле по-русски «Прощайте. Июль. 1944». Чему-то улыбается. Свет гаснет…

…Старший лейтенант. Форма современная. Зеленые погоны. Проходит мимо руин Клуба – это еще руины Клуба, не Церковь. Вокруг туристы. Замечает что-то в земле, рядом с поребриком. Две серебряные змейки. Он поднимает их с земли, кладет в карман.

…Тот же старлей кричит в телефонную трубку: «Девочка?! Сколько-сколько? А это хорошо или плохо? Обе здоровы?! Понятно, что нельзя! Спасибо, милая!»

… Здесь, в темноте, есть еще кто-то. Девушка. В белом халате, в белой косынке. Очень красивая. Серые глаза. Маленький шрам над левой бровью.

- Он в раю?

- А ты как думаешь? Конечно же, да, - она улыбается и становится еще красивее. - А ребенок? Ну, тот…

- И дети и их матери. И те, стриженые под ноль, ребята. И Серега. И Иван. И Сеня-одессит. И Алексей. И Сеня из Горловки. Они все здесь - за ад, который пережили на земле.

У меня щемит сердце от тоски. Встречу ли когда-нибудь я такую красоту?

- Обязательно. И очень скоро. И не оставляй меня больше никогда, Сереженька…

Я просыпаюсь. Некоторое время лежу с открытыми глазами. Смотрю на часы – восемь. Собрался, рассчитался за гостиницу и, не торопясь, побрел к вокзалу. Тихое утро, пустые улицы. Еще свежо. Площадь. Неработающий фонтан. Поворачиваю налево. Мимо тихо проезжает пустой троллейбус… Сдаю вещи в камеру хранения. Выхожу на привокзальную площадь. Замечательно. Полно машин с желтыми номерами. Подхожу к первой.

- В Крепость, пожалуйста. Водитель кивает на правое сиденье. Перед Александровскими воротами притормаживает:

- Внутрь?

- Да, если можно.

- Не вопрос.

… Расплачиваюсь. Перехожу через мост. Навстречу идут люди, женщины в косынках. Это закончилась утренняя служба в Церкви. Мне дальше, туда, к руинам Заставы.

… Западные ворота. Спускаюсь к Реке…

Надежда.

… После завтрака нас собирают около маленького автобуса. Я не выспалась – Ванечка очень плохо спал. Часто вскрикивал. У мальчишки под глазами круги. Я выгляжу не лучше.

- Надя, а там, куда мы едем, не будет так страшно?

- Нет, Ваня. Там не страшно, там тихо и печально. Смотрит на меня. Улыбается. Берет за руку и ведет к автобусу. Останавливается у двери и смотрит на меня:

- Ну?

- Что?

- Проходи!

Ого! Заскакиваю в автобус.

- Вань, ты у окошка.

- Ага, спасибо.

Мало-помалу плохое настроение уходит – за окном красиво, солнце светит. Ваня прилип к окну.

- Надь, а вот тут война была?

- Да, Ваня.

- А почему тогда так красиво? Ой, какие домики классные!

- Здесь все отстроили, Ванюша. Просто там оставили. Чтобы люди помнили.

Уже при въезде в Город среди уже построенных и строящихся особнячков мелькает серая бетонная коробка с амбразурами. А вон и еще одна. Нет, Ванечка, здесь война встречается на каждом шагу. Вот такими ДОТами или небольшими ухоженными обелисками вдоль всех дорог.

Автобус съезжает с моста. Проезжаем мимо какой-то гостиницы. Сворачиваем налево. Послушно пропускаем всех пешеходов.

- Надя, а в какой стороне Москва?

- Сзади.

- А скоро приедем?

- Да, наверное.

- Ух ты, смотри, паровозы! Мы туда зайдем? Надь?

- Обязательно.

Автобус останавливается. Нас собирает сопровождающая тетенька и ведет к серой громаде Главного Входа. На подходе слышны щелчки метронома. Рев самолетов. Голос Левитана. И песня… По телу пробегают мурашки. Открывается вполне мирный пейзаж. Валы, поросшие травкой, какие-то бетонные штуковины, красный кирпич казематов. Ждем около здания. Около дверей табличка «Музей». Ванька побежал обследовать руины, что напротив. Из дверей Музея выходят наша тетенька и молоденькая девушка.

- Здравствуйте, я ваш экскурсовод… …Ванечка застыл перед фотографией девочки. У той в руках плюшевый мишка. Расстреляна вместе с матерью и сестричкой. В сорок третьем – немцы три года выискивали и расстреливали жен и детей защитников. Девочке было пять лет, сестричке – три годика. На глазах у посетителей, экскурсовода и музейных тетенек Ваня достал из рюкзачка очень похожего игрушечного медвежонка и посадил на пол. Под фотографией…

- Значит, так. Автобус будет через полтора часа. Желающие могут погулять. Сбор на стоянке. Запомнили, где? Запишите на всякий случай мой телефон…

- Ну что, Иван, пойдем, пройдемся?

- Давай!

- Ты что, не устал?

- Ни капельки. Пошли!

Идем, а перед глазами у меня экспонаты. Будильник, стрелки которого остановились в четыре, истерзанный кусок кровельного железа, черно-белые фотографии изувеченной Крепости, кирпич, превратившийся в стекло под огнем огнемета. И силуэт солдата рядом с незаполненным вкладышем из медальона… Неизвестный…

Выходим к Шпитальному мосту. Мне становится плохо. Вон те руины – это Госпиталь. Быстро хватаю Ивана за руку и почти бегом иду вправо, к Реке. Он удивленно смотрит на меня, но ничего не говорит. Вот и Западные ворота. Спускаемся по бетонным ступеням к Реке. Долго смотрю на воду. Ивану надоедает, он просит разрешения сбегать «вон к тем развалинам!»

- Да, беги. Если что, свисти.

Мальчишка улыбается и улетает. Постояв у воды, успокаиваюсь. Поднимаюсь наверх. Ох, черт, парень, ты куда это забрался?!

- Вань, - стараюсь говорить спокойно, надеюсь, что получается.

- А? - Пошли, может? В кафе зайдем. Мороженого хочется. И кваса. Местного.

Парень моментально спускается с развалин, хватает меня за руку и тащит к кафе. Правда, по дороге пришлось вместе с ним еще раз облазить пушки на площадке, а потом еще …тый раз сфотографировать Ваньку на каждой. Мост, перила в пробоинах. Сворачиваем к кафе.

… Выходим из кафе. Еще полчаса.

- Надь, а Надь!

- Да, мой хороший.

- На танки, побежали!

… Пока спускаюсь с последнего танка, Иван успевает меня три раза сфотографировать.

Зашли в магазинчик возле моста, накупили сувениров и мороженого. Сидим на лавочке. Мы первые. Автобус уже пришел. Подтягиваются наши. Все уставшие. Падают на скамейки. Вот и сопровождающая. Начинается пересчет по головам. Идем к автобусу. Вдруг наваливается печаль. Да такая, что выть хочется. Сереженька, милый… Подсознательно ведь на что-то надеялась… Ставлю ногу на подножку. Ох, как же мне плохо! Стоп. А Ванька где?

Сергей.

… Сижу около моста, на парапете. Какой-то пацан прошмыгнул мимо. А, ну, понятно. Отворачиваюсь – все-таки, дело интимное. Через пару минут парнишка возвращается. Отойдя от меня на пару метров, оборачивается и смотрит на меня. Кого-то здорово напоминает…

Граната... Огнеметчик... И мальчик, выскочивший из подвала ДНС…

… И вот этот мальчик стоит передо мной. Нет, конечно же, другой. Этот в джинсах, майке и бейсболке. Вполне современный такой ребенок. Парень смотрит на меня и спрашивает:

- Тебе плохо?

- Уже прошло.

- Ты больной, что ли? Однако, непосредственная молодежь нынче!

- Я сейчас Надю позову. Она врач. Она меня вылечила и тебя тоже вылечит. Надю?!

- Ты подожди пока. Я быстро! Да, меня Иван зовут.

Надежда.

… Да где же этот ребенок? Пытаюсь высмотреть его через довольно плотную толпу. Отхожу от автобуса. Что же это такое? Где он?!

- Надя! Ну, где же ты ходишь? Зову, зову…

- Ванька! Что ж ты так пугаешь? Куда пропал?

Он отмахивается – мол, ругать потом будешь. Тянет меня от автобуса – к мосту: - Я тут это... Ну, мне отойти надо было, короче. Этот что надо. Можешь жениться.

- Да ты о чем?

- Да вот. Дяденька. Видишь?

Вижу. Сидит на парапете набережной. Смотрит на свои руки. Широкие плечи, худощавый. Волосы седые.

- Только его полечить надо сначала. Он…

«Он» поднимает голову. Смотрит на меня. Прежде чем свалиться в обморок, успеваю заметить как «дяденька» кинулся ко мне…

Сергей.

… Сижу, смотрю на свои руки. Еще немножко посижу и пора на вокзал. Еще сигарету, что ли? А ведь не хочется уходить. Словно упустил последний шанс и безнадежно жду, что кто-то сжалится. И Крепость. Она не отпускает. Снова хочется туда, в тишину у Реки. Черт, сигареты кончились. Поднимаю голову – вроде, там вон магазинчик какой-то. Сначала вижу Ивана. Ведет за руку… Наденька?! Она смотрит на меня, останавливается – и начинает оседать.

Надежда.

… Сижу на лавочке. Холодно – меня довольно щедро полили минералкой. Кто-то и по щекам, наверное, надавал – горят. Ванька испуганно смотрит на меня. Ловит мой взгляд и робко улыбается. Потом довольно больно хватает за шею и ревет. Поднимаю глаза. У парня, что стоит передо мной с таким застывшим лицом, из-под рукава майки виден довольно уродливый шрам. А ведь, если б не Ванька, я села бы в автобус и…

- Это... Это... Морковка? Отрицательно качает головой:

- Картошка. Это была картошка.

Чуть снова в обморок не упала. В себя моментально приводит сердитый голос водителя:

- Ну что там, мне ехать пора!

Парень оборачивается. Подходит к водителю, о чем-то говорит с ним, потом с сопровождающей.

Она подходит ко мне:

- Это правда? Он вас доставит?

Да, не бойтесь.

- Ну ладно, телефон мой у вас есть, звоните, если что.

- Спасибо, не волнуйтесь. Автобус уезжает. Ванечка по-прежнему висит у меня на шее и плачет.

- Вань, ну это, ну хватит, может? Мне так тяжело, Вань. Садись вот рядом. Послушно садится рядом. Обнимаю его.

- Сергей?

- Да.

- Ты сядь.

Ванька явно не хочет упускать такой шикарный с его точки зрения матримониальный шанс. Он перестает плакать, берет Сергея за руку и усаживает его рядом со мной.

- Я это, я пойду еще мороженого куплю. Да, и кваса тоже! Знаешь, - это он уже Сергею, - здесь классный квас такой! Надь, дай денег. Протягиваю купюру. Иван неторопливо идет к магазину.

Сергей.

…И не оставляй меня больше никогда, Сереженька… Беру в руки ее тонкие кисти.

- Наденька…

- Да?

- Поедешь со мной?

- Да. Изящные пальцы неожиданно сильно сжимают мои ладони. Сухие губы легко касаются щеки. Чуть слышно:

- Да, любимый…

Надежда.

…Возвращается Иван. И сразу решает закрепить успех своего плана:

- Тебя Сергей зовут, да? Меня Иван.

Сергей протягивает руку. Ванька ошеломлен. Сергей без улыбки, как равному, протягивает ему руку! Ванька сует свою.

- Очень приятно, Иван.

Усталые, измотанные, выходим из музея железнодорожной техники. Ванечка, тем не менее, доволен донельзя – еще бы, и Крепость, и танки, и пушки, и такие красивые и большие паровозы!

- Кстати, Серый, ты где остановился? Он смотрит на часы.

- Уже нигде. Поезд отправился пять минут назад. Вещи в камере хранения. Да и черт с ним, билетом. Пошли, такси найдем. Надо же вас на место доставить.

- Слушай. Поехали за твоими вещами. Потом в санаторий. У нас номер люкс, ночевать есть где. Надеюсь, я не очень покраснела.

- А злобная охрана?

- Здесь?! – в один голос кричим с Ванечкой, - злобная?!

- Уговорили. О! Такси. Загружаемся в машину. Мы с Иваном сзади, Серый около водителя.

- Сначала на вокзал. Потом в санаторий… Наденька, как его там?

Говорю, как его там и мы трогаемся.

Привокзальная площадь. Сергей быстро прибегает с сумкой, садится в машину, и мы едем. В дороге он о чем-то разговаривает с водителем – тот, оказывается, служил здесь в погранотряде. Сам из Смоленска.

- Да вот, нашел себе красавицу - как твоя жена. Женился. Так здесь и остался.

Сергей что-то рассказывает о своей службе, водитель о своей, а мы Ванечкой засыпаем.

- Ну что, народ, на выход, строиться. Выползаем из «Мерседеса».

Водитель дает Сергею карточку: - Ну, гляди, лейтенант, если что, обращайся!

Укатил. Сергей осматривается. - Здорово здесь.

- Ой, - говорю, - а ужин того... опоздали мы. Но здесь бар есть.

Сонный Ванька после еды осоловел окончательно. Сергей отвел его в номер и уложил спать. Вернулся довольно скоро.

- К тебе никто не приставал?

- Сама удивляюсь. Красавица, умница... О! С высшим образованием... И не пристают... Гады.

Любимый смотрит на меня.

- Я пристаю. Выходи за меня замуж.

- Я согласна, Сереженька, вот уже семьдесят лет согласна.

…Долго стоим, обнявшись на берегу озера. Иногда легко касаемся друг друга губами... Через тысячу лет поднимаемся в номер. Я иду в спальню – я сплю с Ванькой. Серый спит на диване в холле. …Утром вскакиваю ни свет, ни заря. Набрасываю халат и бегу в ванную. Там уже шумит вода. Делаю кофе. Сергей. Стоит в дверях и смотрит. Подходит и обнимает меня. Опять долго стоим обнявшись. Боже, как же мне хорошо!

Выезжаем после завтрака. Мужчины сзади. Ванечка рассказывает Сергею про сожженную деревню, про Музей в Крепости, про пушки, танки и про свой любимый фильм - «где самолеты с пропеллерами». Начинается бурное обсуждение фильма. Потом Ванечка рассказывает про санаторий – «ну там все так классно! И лодки, и водные велосипеды и купались! А, и лебеди! И утки!»

Сначала заезжаем на рынок. Сергей с Иваном уходят и появляются с охапками цветов. С трудом выезжаю на дорогу к Крепости – вокруг рынка много машин. Медленно едем по Садовой. Оставляем машину на стоянке под мостом и идем в парк. Сразу, у входа, возле современного здания дискоклуба останавливаемся. Когда-то здесь была танцплощадка, где…

… даже можно было танцевать с удивительно красивой сероглазой девушкой… Беру Сергея за руку. Стоим несколько минут. Медленно идем по парку, заходим на остров красивому мостику… Выход из парка. Вот через этот мост – и улица Каштановая…

Сергей.

Капонир под мостом. Александровские ворота. Слева Редьюит. Молодые матери с колясками на дороге. Бабушки на скамейках. Мы медленно идем по тротуару. Мы крепко держимся за руки. Ничего особенного - рядовой летний солнечный день. Окружающее нас больше похоже на древнюю княжескую усадьбу или старый парк. Проходим через Трехарочный мост. У Захоронения останавливаемся. Кладем первый букет под одной из многих надписей «Неизвестный». Над Захоронением музыка – очень красивая. И очень печальная.

- «Грёзы», - говорит любимая, - Шуман.

Дальше, мимо Вечного Огня к Госпитальным воротам. Госпитальный мост. Южный Остров. Две монашки навстречу. Несколько мальчишек возбужденно галдят – нашли прямо на дороге патрон. Подходим к руинам Госпиталя. Останавливаемся около стены, избитой снарядами «Эрликона». Под проемом окна – ржавые гильзы от «мосинки». Наденька крепко прижимается ко мне. Иван берет у меня один из букетов и кладет на гильзы. Одну из гильз подбирает и вопросительно смотрит на нас. Мы киваем – бери. Очень медленно возвращаемся к Госпитальным воротам. Сворачиваем влево. Не верится, что здесь когда-то был ад, все его девять кругов – настолько сейчас тихо и спокойно. На противоположном берегу Притока, на самом краю Южного Острова, около КСП, видим двух пограничников. Красные звездочки на фуражках. Они наследники тех, из сорок первого. Им за звездочки не стыдно. Даже их автоматы не ломают окружающего спокойствия. Машем им. Они улыбаются и машут в ответ. Река. Остатки моста. Спускаемся по ступенькам к воде. Долго стоим, обнявшись, смотрим на водовороты и слушаем Тишину над старой крепостью. Тишину, которую хранят для нас души двадцатилетних мальчишек сорок первого. Наденька снимает сережки и дает мне. Кидаю и их и крестик в воду. Следом – цветы. Поднимаемся по лестнице. Идем к Церкви. Рядом со ступеньками храма кладем последний букет. Внутри прохладно и тихо. Моя невеста достает косынку, одевает. Ставим свечи. У меня перед глазами – семь пограничников. Шестеро в форме сорок первого года и один, майор, в современной. Они улыбаются – мне, очень красивой девушке, которая стоит рядом и пареньку семи лет от роду…

…По берегу лесного озера идет девушка. У нее серые глаза и маленький шрам над левой бровью. Рядом – худощавый широкоплечий парень с седыми волосами. Между ними – мальчишка семи, а может, и восьми лет. Заметно, как им хорошо вместе. Нет, они не кричат друг другу «Лапочка», «котик» и прочую чушь. Это видно по их взглядам, бережным прикосновениям, по тому вниманию, с которым они слушают друг друга. Девушке и парню кажется, что они были когда-то знакомы. Они не помнят, что и в самом деле были знакомы и любили друг друга семьдесят лет назад. Давно, в годы той страшной войны. Они не помнят своих видений и снов. Они забыли. Почти сразу после того, как бросили в Реку сережки в виде ужей и крестик – непривычной формы, с кольцом вокруг перекладины. Лишь иногда кто-нибудь из них просыпается от каких-то странных кошмаров – руины, битые кирпичи, солдаты в непривычной серо-зеленой форме. Они просыпаются и уже не помнят этих снов… Они просто знают, что полюбили друг друга с первого взгляда там, у парапета. Знают, что будут любить друг друга всю жизнь. Знают – и все. Как знают, что утром всходит солнце или день сменяется ночью. А еще они решили, где будут венчаться. Это они решили в первую очередь. Потому что им это кажется очень важным – поклясться в своей любви Богу именно в том месте....

… После Орши останавливаю машину. Мои мужчины выходят.

- Ну что, попрощаемся с этой красотой? Ненадолго?

- Да. Хорошо.

- Ну да! Надя, ну ты смотри, чтоб, когда вы будете венчаться, никаких мне галстуков!

- Старик, я обещаю – никаких галстуков.

Ванька смотрит на Сергея. Серьезно так смотрит. Кивает – мол, тебе верю. Берет его за руку. Я даже немножко ревную.

- А на вашей свадьбе? Как же это я забыл? Галстук будет?

- Как ты захочешь.

- Тогда захочу без галстуков. - Заметано! – говорим с Сергеем в один голос.

Беремся за руки. Смотрим вверх. Аист, символ этой чудной земли, низко пролетел над нами, завис, сделал вираж, снова пролетел над нами и полетел на запад, словно требуя не забыть вернуться. Туда, где мы решили повенчаться. В Церковь. В ту, что в Крепости. В Городе-над-Рекой. Вход в Церковь – как раз напротив фундамента Заставы…