Вадик сидел на подоконнике, ровно там, где Степанов целовал меня ещё несколько минут назад. В руках мятая сигарета. Снова курит. Дурно повлияли на Чумакова времена, люди и обстоятельства. Он потускнел, осунулся. На щеках белесые царапины от схватки с «тихой». Под глазами залегли тени, а скулы стали острыми – хоть вены ими режь. Волнистые прядки цвета воронова крыла лежат, как попало – растрепались, и лёгкий ветер перебирает их, заставляя липнуть к виску…
Капитан порылся в карманах и выудил оттуда потертую зажигалку. Чиркнул огнивом — пламя не разгорелось.
— Это знак, пора бросать. — Горько усмехнулась я. Голос показался мне чужим и тонким. Эхо сводчатого коридора усилило его и разбило на множество осколков. Каждый больно врезался мне в грудь, откликаясь тоской и напряжением. — Вадик, прости меня. А? Знаю, как это выглядит. Но я правда не хотела. Слишком много навалилось… Степанов — не самый честный игрок, ты же понимаешь… Он застал меня врасплох, припер к стенке, поцеловал. Я пыталась протестовать, потом растерялась…
Все мои оправдания звучали жалко, и я прекрасно это понимала. Чумаков скомкал сигарету и выкинул ее в окно, не проронив ни слова.
— Ну, не молчи! Обругай меня. Скажи, что тебе больно и мерзко. Или пойми и прими в конце концов то, что происходит… Я так долго ждала от тебя хоть какого-то шага! — Отчаянье с ноткой надежды раскололо меня надвое. Одна Варя ненавидела себя, а другая презирала Чумакова за его безынициативность с налётом безразличия.
Капитан снова промолчал. И в этом он весь. От осинки не родятся апельсинки, если ты не селекционер Мичурин. Но у меня не осталось сил – лепить из людей что-то, прививать им нужные качества, подталкивать. Всё это – епархия майора, будь он неладен!..
Я так долго была одна, что вконец разбалована предсказуемостью. От себя же у меня тайн нет!..
Во всяком случае, не было…
— Я ждала не намёков, Вадик… Не дружеских объятий и поглаживаний по плечу, а хоть какой-то зрелости, чёрт возьми! Возможно, даже страсти… — Капитан молчал, и меня обуяла злость. — Но мы, как дети, мялись, клевали друг друга в щёку и обнимались на прощание перед очередным твоим уходом в никуда. Мне надоело. Я хочу определённости. Даже если это конец, то пусть он будет не зависшим в «эфире» полунамёком, а чётким, сформулированным походом нахрен… к чертям собачьим!..
Я стояла всего в нескольких шагах, но ощущала кипучую пропасть между нами. Вадим протянул руку и привлёк меня к себе – казалось, расстояние не уменьшилось, а лишь растянулось километрами взаимного непонимания. Я с трудом забралась на высокий подоконник и неловко примостилась рядом. Сердце колотилось в горле. В душе я уже знала, что ответит Чумаков.
— Знаешь, Варя. Давно нужно было расставить все точки и осознать, что мы — не пара. Мой косяк… — Пожал плечами Вадим. Вышло как-то вяло и безразлично. — Близкие люди, да. Мы трепетно относимся друг к другу… Ты очень мне дорога. Но Степанов прав — мы друзья, соратники… с немалой долей влечения, и все же недостаточной, чтобы звать это любовью…
— Твоя манера — разложить всё по полочкам меня убивает. Это слишком рассудочно. — Поёжилась я. — Так отстранённо и холодно, знаешь... Будто ты обсуждаешь синопсис романа, а не препарируешь собственную жизнь.
— Как есть. – Покусал губу Вадим. - Меня преследует странное ощущение… Будто с каждым днём апокалипсиса, с каждой вылазкой и катастрофой из меня утекает человечность. Чувства становятся глуше, я буквально тону в пучине, лишь изредка выныривая на поверхность. Нет, я и раньше не был душой компании и любимцем женщин. Книги и свою работу я всегда любил горячее, чем людей… И все же раньше я чего-то хотел. Стремился, сближался… а сейчас осознаю всю тщетность, понимаешь?
— Это посттравматический синдром, Вадик. Обратись к врачу, пропей антидепрессанты и больше отдыхай. Иначе окончательно сдуешься…
— Вот и Степанов сказал то же. Слово-в-слово.
Услышав про майора, я скривилась:
— А он вообще жалеет кого-то по-настоящему, как считаешь? Или вовремя точит орудия, приносящие пользу?
- И то, и другое, нам одинаково не во вред, - пожал плечами Вадик.
Снова эта сухость и безволие.
- Что с тобой происходит? – Заёрзала я. Тонкая паутина беспокойства опутала желудок ледяными прядями.
Вадим развёл руками.
Боже… я оторву ему эти грешные отростки, если он сейчас же не перестанет разводить ими в нерешительности!..
— Может, я уже был зомби, задолго до эпидемии? Дом-работа, работа-дом. Неудачная попытка построить семью, жизнь в общаге. Море книг и компьютерные игры — вымышленный мир взамен настоящей жизни… По часам поел, встал по будильнику – и опять всё заново. Бег в колесе. Меня уже бросала женщина, которую я, вроде даже любил. И знаешь, не скажу, что это меня всерьёз потрясло или поменяло… Всё осталось, как было… — Он покрутил зажигалку в приступе нерешительности. — Просто в жизни наступает период, и ты точно понимаешь, «пора» - учиться, жениться, расстаться или наоборот, завести детей… Поменять работу или совершить правильный поступок…
- «Пора», - передразнила я капитана. – А Юля знает, насколько по касательной зацепила твою душу? Просто очередная статистка в массовке… «Вроде даже» как-то обидно за неё…
- В этом и фишка, - наконец улыбнулся Чумаков. – Я – эмоциональный кастрат. Одиночка. Временами я не нуждаюсь ни в ком вообще. И чем сильнее во мне эти новые пси-способности, тем больше. Иногда мне приходят видения. Они, как сон наяву, но ярче, круче реальности. Именно там я – живой, а тут всё блёкло. Этот ваш поцелуй с майором только вскрыл очевидный нарыв. Показал мне, насколько я далёк от этого, уж прости… Тебе нужен другой мужчина – тёплый, ласковый. Тот, кто не будет нервировать тебя своим безразличием.
Я проглотила комок:
— Значит, ты отказываешься, вот так?.. Из-за глупости, которая по сути ничего не значит? И даже не хочешь попробовать? — Слёзы предательски наворачивались, но я сдерживалась. Если разрыдаюсь, Вадик кинется меня утешать, и станет совсем горько.
— Дело не в мальчишеской ревности… Варя… Любовная горячка — удел таких, как Степанов. — Капитан вздохнул, и «вымучил» неловкую улыбку.
— А в чём тогда? — Робко пискнула я. Ноги стали резиновыми и тяжелыми. Я спрыгнула с подоконника и встала перед Чумаковым.
Вадим попытался меня обнять. Он видел, как предательски дрожат мои губы. Глаза же остались суше Сахары. Недобрый знак приближающейся истерики… Ещё одно прикосновение, добрый взгляд или неаккуратное слово, и плотину горечи прорвёт.
— Я не «тяну» отношения. — Пожал плечами капитан. — Ну, не умею я с женщинами… Пытаюсь вас понять и не могу. Бобыль я, сухарь. «Рассудочный» тип, как ты выразилась. Женщины вянут рядом, прямо как ты. Эмоций нет. Только логика и факты. Ну, попробуем мы что-то. И запятнаем навсегда то «чистое», доброе, что между нами было. Ты погляди на Юлю – ей челюсть сводит, когда она со мной общается.
— То есть, это все. Финал. Точка? — На всякий случай я оттягивала время, не в силах заставить себя уйти.
— Да. Я не обижаюсь на вас со Степановым, ты пойми. Все это я сотворил своими руками. — Тонкая, вытянутая ладонь Чумакова накрыла мою, и сжала с такой осторожностью, что меня обожгло дурманом запоздалого сожаления. Накрыло бурей, испепелило в прах.
Я поняла, что это конец. И для меня тоже.
— Ну и трус!.. — Припечатала я, вырвала руку и медленно побрела в общий зал. — Нужно давать шансы. Людям, себе. — Я заставила себя улыбнуться, но вышло натянуто. — Пойду, потанцую с Журбой. — Если передумаешь, ты знаешь, где меня найти. Но не размышляй слишком долго. Женщины — народ нетерпеливый. Они подождут полгодика, а потом поцелуются с другим…
***
Завораживающая красота убранства мигом потускнела. Я забрала у Степанова туфли, не проронив ни слова, и поплелась на поиски Павла. Как шутят индийские психоаналитики: «Вы хотите об этом станцевать?»
Майор остался за столиком в компании одного лишь коньяка. Он, не стесняясь, дымил прямо в зале, за что получил насмешливый выговор от Светы. А когда послал её по батюшке, Ланка отстала. Только изредка косилась на бывшего, однако едких шуток в его адрес больше не отпускала.
Журба нашёлся в компании Петренко, звонкий и трезвый, как советский хрусталь.
— Итак, за один вечер я лишилась двух близких людей, Павел, — мученически вздохнула я. — Посочувствуй мне, что ли… Как год встретишь, так его и проведёшь. Грядут тяжёлые времена.
— Какая ерунда… - Искренне воскликнул «омоновец» и обнял меня за плечи. — Все наладится, Варя. Ты только сама не глупи. Всё ж от человека идёт…
— Трёх, — фыркнула я. — Почему меня окружают эмоциональные насильники?
— Потому что в любые отношения ты берешь с собой — себя. Пожал плечами «великан». — Сама себя насилуешь, натягиваешь сову на глобус в очередных «непонятках» не с тем человеком… Там напильником доработаем, тут докрутим, это надстроим… Эх. Настоящая любовь так не «фурычит». — Пронзительные, синие глаза Журбы взглянули с таким теплом и пониманием, что очередная гадкая шутка застряла в горле, и я просто уткнулась в его бицепс. Вдохнула прохладу одеколона и вдруг ощутила себя в безопасности.
— Ты — человечище, Паша… Знаешь? — Невольно улыбнулась я. — Психоаналитики всего мира — «ноль». Журба — «сто баллов из десяти».
— Только не влюбись, — рассмеялся «омоновец». — Я тоже «не тот». Пьяница в завязке, продолбал жену, потому что эгоист и жалел только себя… знаешь, как бывает? Не ценишь, пока не потеряешь. Насовсем. Это я не про все эти ваши встречи-расставания, любовные муки… Речь про смерть.
— Ох…
— Вот тебе, бабушка, и Юрьев день… — Окончил пословицей Журба.
Спич был недолгим, но сильным… За это его и ценит майор. «Омоновец», как всегда, зрит в корень.
— Эх, Паша-Паша…
***
Около пяти утра, двери зала распахнулись, и конферансье объявил об окончании вечеринки. Крылов поблагодарил со сцены всех присутствующих. Светлана Павловна присоединилась к поздравлениям и даже позвала на подмостки руководителей – сказать пару слов. Когда очередь дошла до Степанова он, коротко махнул рукой, пожелал всех благ и вышел из зала. Ошарашенная и одновременно удовлетворённая Света продолжила речь, но я её уже не слышала.
Ровно через двадцать минут консьерж выдал мне ключ, и я поплелась наверх, под бдительным взором «чекиста».
— Давай, бабуля. — Подбодрил он меня в свойственной ему манере. И буквально взлетел по лестнице, обгоняя меня на пролёт.
— Даже не начинай. Не хочу с тобой разговаривать. – Отмахнулась я.
- Между прочим, Варя побывала при смерти. – Журба пыхтел, как паровоз, взбираясь по высоким ступеням. - И не занималась спортом…
— Никогда, — закончил фразу Степанов.
— Ты не прав. — Оскорбилась я. — До конца света практиковала йогу с онлайн-тренером, чтоб ты знал. Трижды в неделю.
— Пора возобновить тренировки, — нарочито сочувственно вздохнул «чекист».
У порога нас встретили коробки - за время жизни в ПВР я успела обрасти нехитрым скарбом. Удивительно, но мама-Света сохранила милые сердцу безделицы. Я отогнула картон – плед, пара книг, любимый мягкий свитер с медведями, ортопедическая подушка…
- О, да. Сегодня я высплюсь.
Майор помог мне втащить пожитки и окинул комнату хозяйским взором:
— Не хватает кофеварки.
— Чем тебе твоя не угодила? — Округлила глаза я. — Мне достаточно растворимого кофе.
— Отрава, — картинно сморщился «чекист». — Я такое не пью.
Он прошелся по комнате, раздвинул жалюзи и открыл окно настежь.
— Так, я не поняла… Это чья спальня – твоя или моя? Ты что, и дальше планируешь заседать у меня? — Не поверила я предчувствию.
— О тебя мне лучше думается. — Ухмыльнулся майор. Его бесстыжие глаза вызывающе буравили меня, как ни в чём не бывало.
- Доброй ночи. – Я открыла дверь настежь и буквально вытолкала Степанова восвояси. Он не сопротивлялся, лишь удовлетворённо хохотал и пытался развернуться ко мне лицом, чтобы чмокнуть в нос на прощание.
- Нахал! – Крикнула я вдогонку. – Некоторых жизнь ничему не учит…
***
Оставшуюся неделю полностью заняли организационные вопросы. Со Степановым мы так и не помирились, но это не мешало ему регулярно наведываться ко мне, под разными предлогами.
Проверку на полиграфе прошли все, не исключая меня с Веником. Когда очередь, наконец, дошла до Крылова, результаты майора удовлетворили.
- Подумать не мог, что Станислав так кристально честен! – Пожав руку Михал Михалычу, «чекист» просиял. Таким счастливым я его не видела с момента вылазки в город.
- Не обольщайся, - покачал головой полиграфолог. – Есть способы обойти датчики. Принять лекарства… или попросту поверить в свою ложь… Крылов горит своим делом, это факт… Мечтает о прорыве, грезит инновациями. Есть ли ему дело до жизней конкретных людей – не думаю… Вас не связывает ничего, а потому ничто не мешает ему тебя использовать. Причём, втёмную…
- Ты меня за мальчика держишь? – Снисходительно улыбнулся Степанов. – Это ещё проверить надо, кто кого использует, - подмигнул он нам с Журбой.
Бравада. Майор подбадривает себя, как может. Тем временем предательская жилка на виске нагло выдаёт всю степень его беспокойства. Он много курит и глушит кофе литрами, при том почти не спит. Дурной знак.
Даже благодушный Журба стал колким и беспокойным. Он без конца зависал в казармах, мотался в город или хмуро восседал в кресле с отсутствующим видом.
Команду майора охватило шаткое беспокойство.
Кажется, лишь Крылов сохранил ясность ума. А вот тихая истерика Светы не обещала ничего хорошего. Её напускное безразличие к майору сменялось приступами заботы, но снова откатывалось к ледяному молчанию и колким издёвкам.
Наблюдать такое больно, особенно, если ты — не просто «третий лишний», а полноценный участник истории. Ланка так и не отпустила мужа. А ещё это значит, что она не уверена в успехе вылазки.
***
Когда январские метели сменила морозная сухость, «чекист» решился выступать. Они с Веней перелопатили гору бумаг. Крылов заранее предоставил им верные чертежи «Ковчега».
К тому времени, треть «Росгвардейцев» отправилась в закрытый лазарет. Новый вид «троянского бешенства» сильно отличался от классических проявлений «зомби-вируса».
Заболевшие слишком сильно походили на «тихую». Первым это заметил Гарик.
Люди сохраняли зачатки разума и речи, могли себя контролировать. При том любая мелочь – яркий свет и звук мгновенно выводили их в фазу острого психоза.
Они не жаждали плоти и довольствовались сырой говядиной, но упорно бросались на людей с целью — нанести увечья, покусать, растерзать. После насыщения приступ «бешенства» спадал. И не возвращался, пока пища полностью не переваривалась.
Желудок заболевших работал плохо. Метаболизм замедлился. Большую часть времени люди проводили вповалку на полу, пока что-то или кто-то не приводили их нервную систему в пиковое возбуждение.
Гарик предполагал, что вспышка нового штамма не являлась террактом. Изменчивый вирус мутировал в необычной «тихой» и передался через Вадика сначала его соратникам, а потом и далее по цепи. Чья-то иммунная система его подавила, а кто-то оказался более подверженным болезни. Сомнений не вызывало одно – адреноблокаторы и седативные больше не действовали. Вирус адаптировался.
На сдерживание вспышки уходили все силы НИИ. Людей изолировали друг от друга. Уже к Рождеству в «недострое» появились первые заболевшие. Общежитие перестало быть безопасным, не смотря на вооружённую охрану в коридорах.
В умах людей воцарилось отчаяние… А это худшее из зол по мнению майора. Посовещавшись с Крыловым, он приказал Вадику «наладить мосты» с «тихой». Сам Станислав Георгиевич давно пытался войти с ней в контакт, но тщетно. Запуганная девушка отвергала его поползновения так резко, что учёный нередко падал в обморок. Он был уверен, что сила Веры растёт с геометрической прогрессией, день ото дня. «Троян» в ней – категорически не стабилен, но это даёт столь дивное пространство для причудливых изменений.
Как и все «полузомби», Вера не ела человеческую плоть, что стало открытием для учёных. Но в голоде вела себя агрессивно и хуже распознавала речь.
Тренировки с Чумаковым быстро дали плоды, и она «заговорила» не картинками, а целыми предложениями, правда, всё так же безмолвно. Её способности кратно усилились. Постепенно «услышать» Веру смогли и другие участники «транзакции» - не только Вадим со Станиславом, но и Степанов, Иванов, а так же все прочие, когда-то укушенные и выжившие. Это давало простор для тактических игр.
Разум Веры развивался и «очеловечивался». Она больше не боялась Крылова. Скорее, не доверяла ему. Вадик часто об этом говорил в приватных беседах.
Её всё так же держали в непроницаемом боксе из-за высокой контагиозности вируса, однако, стекло совсем не мешало ей проникать в умы уже заражённых «трояном». Это пугало и одновременно дико восторгало Крылова.
Удручало же то, что для любой успешной «транзакции» - так ученые называли безмолвный диалог - важен был зрительный контакт.
Крылов хотел штурмовать «Ковчег» бескровно, во всяком случае, со стороны союзных сил. Для этого им нужно было «достучаться» до «нулевого» в закрытой лаборатории. Сделать это на расстоянии практически не возможно. Нижние уровни подземных «лазаретов» весьма извилисты.
Двух «тихих» отделяли бы друг от друга при штурме толщи почвы, тонны металла и радиоконструкций. Успешный исход определяла лишь чувствительность Веры и её желание помогать. Гарантом этого выступал единственный и неповторимый элемент системы - Чумаков. Ему она доверяла безоговорочно.
Однако, были и другие нюансы. Крылов, например, как и прочие «пси-активные», мог усиливать «сигнал». И Гарик, опытным путём, набирал в тестовую группу всех, кто демонстрировал хоть какие-то элементы «пси-активности». Он «натаскивал» людей, изменял их разум препаратами, а Вадик лишь поражался, насколько далеко Крылов с Хорьком ушли от вопросов этики.
Тенденция пугала. Но даже упрямый, въедливой майор заразился идеей «штурма любой ценой». Для него это стало символом выживания, шансом для человечества и его собственных детей. Меня же поедали сомнения.
Однажды Степанов обмолвился, что в ходе экспериментов были и погибшие:
- Организм подвёл. Крылов пообещал мне лично – проявить большую избирательность.
- Ты веришь ему? – Честно выпалила я.
- А почему бы не да? Чем успешнее эксперимент, тем больше людей в наших рядах. Это логичнее и продуктивней, чем «косить» всех подряд.
Но позже пара бойцов, что регулярно патрулировали «недострой», сошли с ума – психика не выдержала «вторжения извне» и наркотических коктейлей. У майора не нашлось оправданий. А Крылов заперся в лаборатории и больше не контактировал с социумом. Все новости я узнавала от друзей, и поражалась, насколько далеко они зашли в своей общей с учеными одержимости.
***
- Это не гуманно. – Нахмурилась я. – Как низко вы готовы пасть ради чужой, на минуточку, идеи? Что ещё должно произойти, чтобы ты, майор, дал по тормозам и перестал плясать под дудку пустых пока, обещаний?
- Общее благо важнее отдельных жизней, - сухо пробубнил Степанов. На второй неделе экспериментов он отвратительно устал.
Станислав торопил соратников, его разведчики приносили новости – одна неутешительней другой. Научный центр на Тишинке разбомбили неизвестные. Там дислоцировалась часть крыловской команды. Гарик, как на работу наведывался туда – пёр через полстолицы с колонной бронетехники, но так и не смог отыскать своих наработок. Их уничтожили или украли. В любом случае, целый пласт информации и опытных образцов потерялся. Так золотое правило Крылова - «держи все яйца в разных корзинах» - быстро утратило практический смысл.
Потом пришла весть из Коврова – военная часть с передислоцированным туда ПВР подверглась ночной атаке. Всё по Электростальскому сценарию. Это повергло майора в пучину ярости, и он впрягся в эксперименты Крылова ещё активнее.
Для этого Журба с Ивановым раздобыли где-то ещё парочку «тихих» и поместили их на энное расстояние от лаборатории с Верой. Высшей целью стало развитие её способностей настолько, чтоб она смогла достучаться до своих соплеменников, минуя зрительный контакт. Подобное чудо дало бы весомые гарантии успеха.
Как это видел Крылов - Вера залезает в разум «нулевому», а он берёт под контроль всех научных сотрудников и охрану, что были укушены или имели вирус «трояна» в крови. Гениально, но почти фантастично. Это не мешало Степанову - верить в план Станислава Георгиевича целиком и полностью.
Если «чекист» упёрся, пиши «пропало». Панику подогревали перманентные вести из дальних ПВР.
Однажды Степанов поскрёбся ко мне поздней ночью. Вот уже несколько дней я провела взаперти из-за массовой истерии в общежитии. Ребята пропадали у Крылова сутками напролёт, форсируя предстоящий штурм.
Напряжение висело в воздухе, оседало желе. Меня заживо съедали злость и любопытство: «Что там происходит, и почему Станислав запретил мне – появляться в лаборатории?»
Майор на мои вопросы не отвечал – сводил всё в шутку. Вадим после памятной беседы не заговаривал со мной ни разу – только прятал глаза и бубнил дежурное приветствие.
И надо бы – не впускать Степанова заполночь, но я так изголодалась по компании. Меня душило любопытство. Помимо прочего, я привыкла к вниманию майора и теперь находила его отсутствие гнетуще-раздражающим. Странные существа – женщины, да?
Нетвёрдая походка «чекиста» говорила о пиковой усталости. И всё же, он нашёл силы – заскочить ко мне.
- Бошка на разрыв… - Пожаловался он.
Я сварила ему эспрессо и капнула туда пару ложек майорской настойки. Поставила кофе на столик и аккуратно примостилась рядом, на самый угол дивана.
- Обещаю к тебе не приставать, - вяло улыбнулся Степанов и дрожащими руками поднёс чашку к губам. – У меня на эти глупости попросту не осталось сил. Уже не мальчик, знаешь ли…
- По тебе и не скажешь, - польстила я майору. – Твой холодный ум и несгибаемая логика остались в прошлом. Теперь ты воодушевлённо творишь глупости с умным видом, говоря, что так и было.
- Осуждаешь? – Он залпом проглотил эспрессо и уставился на меня. – Я всегда был таким. Просто ты плохо меня знала. Легко держать маску на большом расстоянии. Чем меньше оно, тем более мы странные и уязвимые. Дистанция столь мала, что промахнуться невозможно. Ты всегда угодишь в «больное», как бы не старался обойти эти «ранки», но они повсюду, Варя… Люди несовершенны. Эгоистичны… В общем, всё то, что наговорила тогда Света и ещё много слоёв вглубь…
- Философствовать всегда легче, чем оставаться гуманным, - вздохнула я. – Когда оперируешь пространными категориями, пара маленьких человеческих жизней теряются на втором, десятом, сто двадцатом планах. Их не заметно за большой идеей, высшим благом. Так и появился геноцид.
Майор прищурился и очень внимательно посмотрел на меня, словно впервые увидел:
- Ты жить хочешь? Впереди зима. Если НИИ разбомбят, куда мы денемся? Сравнивай меня хоть с Гитлером, хоть с самим Сатаной… А я буду тебя защищать по мере сил. Устраивает?
Я покачала головой.
- Ты неисправим. Справедливости ради, я не тебя, а Крылова с ним сравнила. Ты скорее Муссолини.
Майор усмехнулся. Подвинулся ко мне ближе.
- Будь осторожен, Дуче. – Подначила я его. – Люди удачливей - и в менее шатком положении - окончили плохо, полагаясь на чужую идею о расовом, генетическом, национальном превосходстве… Ты – солдат. Но Крылов – тебе не командир. Только совесть – твой начальник, прости за высокопарные пошлости…
- Я тебя услышал. – Сухо кивнул Степанов. – Правда. – Он взял меня за руку, и я так дёрнулась, что чуть не упала с дивана.
Майор расхохотался и ржал, пока не потекли слёзы, но руку мою не отпустил. Она елозила по щеке, туда-сюда, а Степанов только что зубами её не грыз, заходясь в хриплом «гоготе».
Похоже, это у них со Светой семейное – выдавливать напряжение смехом, столь пугающим, что мороз по хребту. Я даже забеспокоилась, а не рехнулся ли он. Не пора ли звать охрану, потому что дальше майор мог взбесится и покусать меня всерьёз.
«Всё же, лазарет, капельницы и смерть – совсем «не моё». – Подумала я в тщетных попытках разжать его стальные пальцы.
Отдышавшись, Степанов размазал сопли со слезами моей рукой, за что удостоился внушительного тычка в бок:
- Эээээйййй! Фу! Нельзя быть таким противным, майор!
Он невозмутимо взял салфетку и аккуратно вытер с моей ладошки следы внезапной истерики.
- Я бы помыл руку на всякий… Вдруг отвалится… Прости Варя. Я просто перестал себя контролировать. Так бывает…
Внезапно я поняла, что, на самом деле мне не мерзко, а смешно. А ещё страшно, насколько далеко может зайти эта внезапная близость с человеком, которого я одновременно уважаю и презираю за упрямство, импульсивность, неумение и нежелание слышать «нет». Весьма противоречивый опыт. Так вообще бывает?
- Сегодня я останусь у тебя, - Степанов баюкал мою руку, как раненную голубку. Поднёс к губам и провёл ею по сырой щеке. – Когда офицер плачет при даме – это весьма тревожный знак. Боюсь, один я не справлюсь.
- Об этом не может быть и речи. – Покачала я головой. – Ляг под бочок к Журбе. Он тоже сдал в последнее время и наверняка ворочается в одиночестве…
- А вдруг через неделю мы все погибнем, а? Ты не будешь жалеть? – Заговорчески улыбнулся «чекист».
- Если я помру, мне будет равнобедренно. – Смущённая улыбка разомкнула губы, и я рассмеялась - от тоски, облегчения, всего абсурда ситуации.
- Изотов говорит, что зомби всё чувствуют, - майор продолжил водить моими пальцами по своей небритой щеке. – Представь себе вечность наедине с сожалениями?
- Даже не продолжай, - я аккуратно вернула себе конечность и отправилась мыть руки.
Степанов ушёл часом позже, так и не рассказав, почему меня не пускают в лабораторию к «тихой»
- Твоя жизнь слишком ценна, - отмахнулся он. – Находиться рядом с супермутантом – значит, подвергаться опасности. Зачем это тебе? После твоей болезни и… - голос «чекиста» дрогнул, - прости Господи, смерти, кто знает, как на тебя повлияет Верино пси-поле?
Но в душе моей застряло зерно сомнений. Оно росло по мере того, как менялись Вадик, майор и весь наш шаткий мир из домыслов и планов. Всё было подчинено сверхценной идее, почва которой оставалась слишком зыбкой… Я чую ложь за километр, какой бы душеспасительной она не была. Степанов это знал, как никто другой. И всё же, предпочёл держать меня в неведении.