В XI веке, с началом григорианских реформ, отношение к целибату, то есть безбрачию, монахов и священников претерпело значительные изменения. До этого периода монахам предписывалось соблюдать целибат, но мирским священникам, таким как приходские, это правило не было обязательным. Однако в XI веке, в рамках общего движения, направленного на отделение церкви от мирской жизни и одновременно на усиление ее влияния, папский престол попытался установить для священников более строгие нравственные нормы, включая условие безбрачия.
В результате появился обширный корпус новых текстов, посвященных пагубности брака и важности целомудрия для спасения. Эти тексты были адресованы в первую очередь священникам, но их влияние распространилось и на мирян.
К этому времени уже существовали работы, поддерживающие идею девственности и целомудрия, созданные для монахов и монахинь. Однако в новом корпусе текстов, предназначенном для священников, особое внимание уделялось ритуальной чистоте. Большинство монашеских текстов подчеркивали символическое значение целомудрия для поиска пути к Богу. Целомудрие души считалось более важным, чем телесная чистота, хотя последняя также была необходима. Альдхельм, живший в VII веке, писал:
«Ибо вся добродетельность чистой девственности сохраняется лишь в твердыне свободного разума, а не в тесных оковах плоти; и благотворно она охраняется лишь непреклонным суждением свободной воли, нежели будучи низвергнута в небытие насильственным обращением тела в рабство».
Эти идеи продолжали развиваться и в период высокого Средневековья. Монах Гвиберт Ножанский, живший в XII веке, написал трактат о девственности, в котором описывал ее скорее как духовный процесс, нежели состояние телесной чистоты. Цель заключалась в том, чтобы сместить акцент с плотского на духовное.
Однако это не означало, что физическое целомудрие было неважным. Жития святых описывают, как они сидели в ледяной воде, постились или бросались в заросли терновника, чтобы заглушить плотские страсти. Средневековые авторы часто обращались к истории святого Бенедикта, который поборол искушение, изранив себя терновником, и другие монахи начали подражать ему. Хотя самоконтроль с помощью молитвы был предпочтительнее физических средств борьбы со страстью, они также считались приемлемыми для соблюдения целибата.
Начиная с XI века в текстах, предназначенных для священников, всё чаще акцентировалось внимание на важности ритуальной чистоты и физической девственности. Священники жили в окружении людей, активно занимавшихся сексом, и даже если они соблюдали целибат, как того требовала церковь, они постоянно сталкивались с искушениями. В сатирических произведениях их часто изображали как легкомысленных мужчин, и, вероятно, именно так их воспринимали миряне.
Чтобы напоминать священникам о необходимости хранить целомудрие, было написано множество трактатов. В них часто упоминалось, что сексуальная активность приводит к ритуальной нечистоте.
Современное западное общество, которое унаследовало некоторые из этих идей, настолько привыкло считать сексуальную активность чем-то грязным, что нас не удивляет столь резкая критика со стороны церкви. Однако в прошлом всё могло быть иначе.
Во времена раннего христианства церковь обращала внимание на другие проступки, которые могли повлиять на ритуальную чистоту духовенства, такие как кровопролитие или прикосновение к мертвому телу. Однако никто не подвергал священников такой критике, как в случае с нарушением этих запретов. Только торговля церковными должностями (симония) вызывала почти такой же гнев.
Безбрачие от священников требовалось не только ради ритуальной чистоты или демонстрации их превосходства над мирянами. Главной целью было не допустить попадания церковного имущества в руки семей священников. Тем не менее, это достигалось в первую очередь за счёт нападок на сексуальную активность священников.
Перелом в представлениях о чистоте священников произошёл в XI веке. В этот период Западная церковь проводила реформы, направленные на поддержание высоких стандартов поведения духовенства во всех сферах жизни. Например, был запрещён симония — покупка церковных должностей.
Отчасти это движение было связано с борьбой за инвеституру, когда папский престол (главным образом Григорий VII, Папа Римский в 1073–1085 гг.) и светские власти (особенно императоры Священной Римской империи) оспаривали право назначать прелатов и наделять их символами духовного звания. Церковь стремилась к независимости от светских государств и утверждению своей верховной власти. Для этого ей нужно было доказать, что духовенство лучше и чище мирян.
В частности, под влиянием монахов, безбрачие стало важным отличием священников от мирян.
Григорианские реформы, проведенные в конце XI века, четко разделили мирских людей и духовных лиц, особенно в вопросах, касающихся их сексуальной жизни. Не только клирики не могли вступать в брак и, теоретически, не должны были иметь сексуальных контактов, но именно для них безбрачие считалось пожизненным обязательством.
Хотя церковь поощряла целомудрие и у мирян, и даже в супружеских парах, как мы увидим в контексте целомудренного брака, для духовных лиц целомудрие стало истинным призванием. Эти немногие избранные должны были сохранять чистоту, чтобы подчеркнуть их особый духовный статус, который подчеркивался важностью Евхаристии — таинства, доступ к которому имели только священники.
Заявляя, что сексуальная активность оскверняет человека, церковь могла возвысить своих священнослужителей до более высокого нравственного уровня. В частности, епископы считались женихами церкви, что давало ей основания для ряда привилегий для духовенства, таких как освобождение от уплаты налогов и королевского правосудия. Это различие между духовенством и мирянами было крайне значимым как в практическом, так и в символическом плане.
Осуждение брака для священнослужителей дало свои плоды. Первый Латеранский собор, проведенный в 1123 году, запретил такие браки и потребовал, чтобы женатые священники расстались со своими супругами. Второй Латеранский собор, состоявшийся в 1139 году, пошел еще дальше, объявив эти браки недействительными. Таким образом, технически статус жены священника (или любого клирика выше должности субдиакона) больше не существовал, поскольку такая женщина автоматически становилась наложницей.
Хотя реформаторы яростно критиковали невоздержанность священников на протяжении всего Средневековья, начиная с XIII века граница между клириками и мирянами начала размываться. Клириков не считали другим видом мужчин, и хотя все признавали, что жениться они не имели права, к позднему Средневековью сексуальная активность священников считалась вполне нормальной. Соседи и церковные власти закрывали на это глаза.
Примером может служить священник Ришар Лука, живший в конце XV века в Париже. Он прожил восемнадцать лет со своей наложницей Антуанеттой, и за все это время на них ни разу не донесли в местный суд. Внимание прокурора привлекло то, что кто-то из прихожан застукал Ришара в конюшне с женой местного портного. Антуанетта крайне огорчилась и устроила ему скандал при свидетелях, крича: «Я, значит, для тебя недостаточно хороша?!». По-видимому, наличие у священника наложницы в течение всего этого времени не оскорбляло его соседей так, как адюльтер, а сама наложница считала себя вправе рассчитывать на верность со стороны партнера.
В конечном счете Ришара Лука, как и сотни или тысячи других священников по всей Европе, судили за сожительство с женщиной (итоговое постановление суда до нас не дошло). В повседневной жизни на такое сожительство могли смотреть снисходительно, но это не отменяет того, что в тот период по-прежнему действовала церковная доктрина, согласно которой священники были безбрачными, а их супруги были обречены на судебное преследование и нищету.