До крови прикусив нижнюю губу, Колючий слушал приговор. 15 лет, это почти вся жизнь, которая была у него 45 летнего рецидивиста Коли Калюжного в запасе. Он помнил те редкие случаи, когда шестидесятилетние сидельцы выходили со строгого режима. Скрюченные, беззубые, больные старики, на воле такие сразу становились бичами и сгорали от выпивки, наркоты или болезней за год- два. Но не это страшило Колючего. С его авторитетом жизнь на зоне была для него ничем не хуже жизни на воле. Всё ничего, если бы ни мать. Сидящая в зале суда, постаревшая в одночасье, седая, с глазами полными слез и потерявшая сознание после оглашения приговора. Маму Колючему было жаль нестерпимо. Понимая, что кроме как на редких свиданиях, они уже вряд ли встретятся, он не находил себе места. К тому же, как станет жить она сейчас, одна, без его помощи, внимания, заботы? Кто защитит её в далёком городе, в чужой стране, которая все больше становилась похожа на дикие страны Африки. Николай гнал прочь от себя эти мысли, когда конвой сковывал наручниками его сильные руки, выводя из зала суда. Этими руками он полгода назад задушил пьяного полицейского, сбившего ребёнка возле школы.
В их укрытии было жутко холодно. Злой ледяной ветер, налетавший порывами из свинцовых волн Азовского моря, проникал во все щели. От него невозможно было укрыться. Одеяла, которые грязными тряпками висели в проемах вместо разбитых окон, не помогали. Леон, как и все парни из его группы, мечтал о тепле из газового баллона или из маленькой жестяной печки-буржуйки. Но ни того, ни другого у них не было. Бойцы разведгруппы отряда Вервольф грелись, ломая и сжигая мебель, книги и все что могло гореть в большой кастрюле, установленной ими посреди комнаты. Вокруг этого тусклого, едва горящего костра собирались все, кто не был на позициях по периметру дома, курили, жевали сухпайки и молча смотрели на синеватые языки пламени.
Когда в их холодном напоминающем пещеру убежище появлялась баба Оля, вокруг, казалось, становилось светлее и теплее. Настоящая украинка, добрая, душевная, заботливая, она готовила для всех настоящую домашнюю еду-и супы с галушками, и жареный на шкварках картофель, даже вареники. Как у неё это получалось в таких условиях, никто не знал. Ей нравилось смотреть, с каким удовольствием бойцы ели её пищу. «На здоровье, хлопчики, я вам ещё сготовлю, будь ласка, кушайте»,-приговаривала баба Оля, глядя на чумазых парней, стучащих ложками по мискам. «Мои сыночки» -так она называла их, относясь с материнской заботой. Единственный сын бабы Оли, по её словам, сидел где-то в России на зоне – под Новочеркасском.
Среди парней из разведгруппы большинство тоже имело за плечами криминальное прошлое. Их командир с позывным Леон, хоть и не сидел, но в родном Харькове, по молодости, был пехотинцем одной из бригад, контролировавшей и городские рынки и коммерсантов и даже цыганскую наркоторговлю. Поэтому с блатными и приблатненными бойцами своей группы Леон легко находил общий язык. Они-то и подбили его сделать общак и пополнять его за счёт отжима у мирянка денег, ювелирки и вообще всего, что имело ценность. Однажды, в самом начале боёв за Мариуполь им повезло даже «вынести» ювелирный. Правда магазинчик был совсем крошечный, зато без охраны. Внутри находились лишь две продавщицы, которые стали для хлопцев прекрасным бонусом к нескольким килограммам колец, кулонов, браслетов, серёжек и цепочек. Конечно, потом от девок, которые, прижимая к себе порванную одежду, ревели в углу, пришлось избавиться. Никто из парней не хотел этого делать. Жалели. Продавщицы визжали, что дома их ждут маленькие дети. Пришлось Леону самому решать с ними вопрос. Он лично перерезал ножом горло каждой, чтобы пуля, выпущенная из штатного оружия, не стала уликой. Для таких дел у Леона был специальный, ещё немецкий штык – нож, подобранный в музее на Донбассе ещё в 2014. Ему не было жаль девок, обмочившиеся от страха, и лежавших в лужах крови и мочи. Жалости и тому подобных ненужных чувств у Леона давно не осталось. Может, с тех пор, когда он с братвой сжигали ларьки и дома коммерсантов, а может, со времён АТО, когда Леон с однополчанами из бригады Азов( запрещён в РФ) казнил сепаров в шахтёрских посёлках под Угледаром и Авдеевкой. Вдобавок, он давно раскрестился, став верить в древних славянских богов-Велеса, Перуна, Сварога. А эти боги любили человеческие жертвы. Он и вправду ощущал, как вливается в него тёплым скользящим потоком жизненная энергия очередной жертвы- девчонки продавщицы, отца семьи, пытавшегося остановить его на пороге своей квартиры, пленного донецкого учителя, попавшего к нему в засаду. Перун принимал жертвы с охотой, а Леон порой испытывал настоящее удовольствие от своих жертвоприношений. У него при себе были даже фигурки славянских богов, вырезанные волхвом из специального дерева. Фигурки богов Леон таскал с собой в рейдовом рюкзаке, изредка доставая и разговаривая с ними языком молитвы. Парни из его отряда, хоть не были язычниками, но относились к вере своего командира с уважением и даже некоторым страхом .Этот страх нравился Леону. «Теми кто боится, легко управлять- такой принцип подчинения он усвоил давным давно.
Приходящая несколько раз на дню баба Оля Леона совсем не боялась . Напротив, она относилась к нему c почти материнской любовью. Говорила, что Леон напоминает ей сына, которого надеялась когда-нибудь увидеть. Баба Оля называла командира «мой Лёня или Леончик» При виде пожилой женщины у Леона начинало что-то шевелиться внутри, становилось радостно на душе, а их убежище казалось теплее и светлее. В такие минуты он начинал думать о своей маме, которая жила в селе под Харьковом. Леон вспоминал и материнскую хату и то, какими глазами смотрела мама на него в те редкие разы, когда он приезжал в гости. Эти глаза полные любви, радости и слёз он вспоминал каждый раз, когда смотрел в глаза бабы Оли. Леон даже решил что после того как они выбьют врага из Мариуполя, возьмёт пару недель отпуска и поедет проведать мать.
Враг тем временем отступать не собирался. Наоборот, за эти дни, когда Леон с группой находились в своем укрытии, русская армия окончательно окружила город и как большой удав стала постепенно и уверенно душить украинские узлы обороны. Солдаты противника, или, как говорил Леон «орки», не считаясь с потерями, упорно лезли с окраин к центру, как будто молотом круша артиллерией и танками все, что сопротивлялось им. Жители дома, в котором находилось укрытие группы Леона, уже не выходили из подвала, с ужасом ожидая, что их дом будет разбит ракетами и снарядами. Но Леон сохранял хладнокровие, которое передавалась и его парням. Тем более, что командиры гарнизона, будучи на прямой связи с Киевом уверяли, что помощь со дня на день прибудет, в том числе и от союзников из НАТО. Но помимо этого, Леон, бывалый командир, знал что есть здесь и сейчас. А сейчас обстановка складывалась не в их пользу. Он понимал, если соседнее подразделение морпехов на флангах не устоит и отойдёт, то им придется драться в окружении и вырваться из кольца смогут далеко не все. Эти мысли делали Леона злым и еще более агрессивным.
Бабушка Оля, видя это и чувствуя сердцем что происходит что-то плохое, старалась помочь своему «Лёне» и его хлопчикам изо всех сил. Из последних припасов готовила она на всех то гречневую кашу, то оладушки, то блинчики с вкуснейшим домашним вареньем. «Всё лето на даче варила, как знала, что пригодится», -делилась она с не слышащем её слов Леоном. Он, казалось, даже не замечал бабу Олю, разглядывая карту при тусклом свете фонаря, делая на ней какие-то пометки или связываясь по рации со штабом и морпехами, которые отвечали ему всё реже и реже. Баба Оля, напротив, видя в его глазах тревогу, старалась хоть как-то отвлечь и развлечь его. Она пыталась рассказывать Леону разные истории из своего яркого, наполненного добром послевоенного детства. В той голодной, но весёлой, неунывающий Украине её детства люди хоть и жили бедно, но были братьями и сёстрами, помогая друг другу во всём. «Что же случилось с хорошими людьми?» - спрашивала она Лёню, наливая ему в кружку вишнёвый компот из стеклянного баллона. «Все теперь стали другими, -нервно отвечал Леон,- злыми и жестокими. Только о себе думают».
Баба Оля показала ему и фотографии со своей свадьбы. На фото она, чернобровая красавица во взятом напрокат белoм платье принцессы из сказки, с огромной косой и широко открытыми, полных искорок счастья глазами. Эти глаза невесты радостно глядели в будущее. А из будущего, наполненного ужасом, разрушением и смертью, в них смотрел Леон. Его всё больше бесилa этa заботливая старуха со своими фотоальбомом и едой, которая уже не лезла ему в горло.
Леону было не до еды. Он не понимал, что творится на флангах и где трое его разведчиков - Князь, Леший, и Ёж. Ещё с утра они отправились к соседям, которые держали оборону слева. Уже наступил вечер, а хлопцы так и не вернулись. Связи с ними не было, рация молчала. Леон пил компот и думал, что ему делать дальше. В этот момент радейка заговорила. Командир обрадовался, есть связь! Но незнакомый голос с их частоты обращался прямо к нему: «как слышишь меня, Леон? Твои парни у нас, с ними всё в порядке. Пара синяков не в счёт» Голос в рации засмеялся «Всем вам предлагаем сдаться и пустить нашу штурмовую группу в ваш сектор. Мы знаем, где все укрытия и огневые точки. В случае отказа накроем огнём. Принимай решение! Шутить с вами мы не собираемся! » В рации ждали ответа и через минуту добавили:-«думай быстрее, вы в полном окружении, так что выбора особо нет, если конечно жить хотите». Рация вновь хрипло засмеялась. А Леон посмотрел пустым взглядом на своих парней, бывших рядом. Над их берлогой повисло напряжение и тишина. Все ждали решения командира. Неожиданно молчание нарушал тихий, ласковый голос бабы Оли: «Лёнчик, сыночка мой, хлопчики, родненькие, може и вправду сдаться? Зачим жи вам умирати и за што? На другой сторони ни звери, ни фашисты яки, не обидють…» Она не успела договорить. Леон молча выстрелил ей в грудь из своего вальтера. Снабжённый ПБС пистолет сухо щелкнул. Никто не успел ничего понять. Баба Оля не падала, а смотрела то на красное пятно на груди, то на Леона. В глазах её были слёзы обиды и боли. Она всё поняла.
Леон выстроил ещё и ещё. От пули, попавшей в глаз, женщина неуклюже завалилась на бок. Кровь, густо хлынувшая из головы и пробитой печени, быстро образовала чёрную лужу вокруг неё, пропитав старенький цветастый халат
«На позиции, что встали!- прокричал Леон, выталкивая из убежища своих бойцов,- помощь будет, по местам, не хрен этих орков слушать» .
Когда все ушли, Леон не спеша снял с себя форму и переоделся в заранее приготовленный спортивный костюм и ветровку. Взяв сумку с общаком и положив сверху своих славянских богов на удачу, он решил выбираться из города. У него одного шансов сделать это было намного больше. Выходя из квартиры, он аккуратно переступил через лежащую у порога бабу Олю, боясь запачкать свои кроссовки. Зачем он убил её, для него было совершенно непонятно. «Просто надоела- решил Леон и прикрыл за собой изодранную дверь,- надоела»
На зону к Колючему уже два раза приезжали вербовщики на войну. «Кто поедет на Украину мочить нацистов, через полгода будет на воле по амнистии. А если ранят, то даже раньше»- уговаривали приезжие. Лагерное начальство тоже вежливо убеждало: «запишись, Колючий, за твоим авторитетом многие зеки потянутся. Сам в штабе посидишь, брать оружие в руки не придётся, мы договоримся» Но он отказывался. Его мама была украинкой, да и сам Колючий не понимал, зачем политики начали эту войну. Почему на какой-нибудь стрелке нельзя было всё решить миром, как это было принято у блатных.
Все поменялось тёплым летним утром, когда кум принёс ему письмо от маминых соседей по подъезду. «Николай, твоей мамы, Ольги Аркадьевны больше нет,- говорилось в письме,- когда город освободили, мы нашли её в соседней квартире, в которой раньше жили Смирновы. Эту квартиру занимали отморозки из отряда Вервольф, они весь наш дом ограбили, а твою маму убили, расстреляли так зверски, что мы её еле узнали. Квартиру вашу сожгли, в ней ничего не осталось. Когда придёшь, знай, что маму мы похоронили на клумбе, справа от вашего подъезда. Закопали неглубоко…»
Колючий не стал дочитывать: « Кум, зови быстрей сюда своих вербовщиков. Я пойду на эту вашу войну. Эти твари мать мою убили». Теперь у него было одно желание - убивать –убивать-убивать…