Давным-давно, когда ничего ещё не предвещало, когда папа с удовольствием читал и конспектировал свои бесконечные книги и газеты по фитотерапии, а мама бегала торговать травами на свою точку на рынке, я впервые почувствовала дуновение смерти. Даже не столько смерти, сколько конечности бытия. Я остро и пронзительно осознала, что наступит время - и оно не так уж далëко, когда всего этого не станет. А было это так.
Всю жизнь я люблю ночь. Ночью тихо, ночь обнажает истинное в человеке, спадают маски и покровы, раскрываются души, ночью легко думается о важном, продуктивно работается. Поэтому я, в ущерб сну, постоянно засиживалась далеко за полночь. Часто ночью я распахивала в темноту окно или выходила за балкон. Стояла там одна, смотрела на притихшие дома, на высокое тëмное небо, на россыпь звезд и думала.
Думала о том, что эти звезды светили тысячи лет, они видели моих далеких предков, они были свидетелями многих событий, судеб, оставивших в истории след или, что чаще, канувших в Лету. По спине пробегал холодок при мысли, что недалек тот час, когда мамы или папы не станет, а я буду так же выходить на балкон, смотреть на звëзды. Ничего не изменится в этом мире, но нас будет уже не трое, а двое.
Я гнала от себя эти мысли, быстрей забегала в спасительное тепло и уют дома, где тихо спали родители, где меня ждали моя работа и увлечения, и до потерь было, как мне казалось, ещë далеко. Но их неизбежность, неумолимо надвигающаяся обязательность тревожили душу.
Я часто раньше размышляла, как всë это будет: кто уйдет первым - мама или папа, после мучительной болезни или внезапно заберëт инсульт, как переживут родители потерю друг друга - они же у меня как иголка с ниткой, срослись, слились, не мыслили друг без друга жизни? Сумеет ли папа выстоять после ухода мама? А мама, в чëм она отыщет смысл, поддержку после смерти папы? Они же не смогут жить друг без друга.
А я, как я выдержу, как выстою? Больше всего я боялась за родителей: как они такое переживут. За себя я знала: да, мне будет тяжело, но за мной какая-никакая молодость, здоровье, у меня больше сил, не так изношено сердце, я уже потихоньку готовлю себя к маминой и папиной смерти. Я должна выстоять, организм должен справиться.
А мама с папой, они же пожилые, столько всего на их долю выпало, они измучены болезнями - выстоят ли они друг без друга, не впадут ли в отчаяние, не навалятся ли болезни, не уйдут ли следом друг за другом? Ныло, тревожилось сердце за них, за моих самых дорогих и любимых людей.
Я всë прикидывала, как было бы лучше, как было бы не так больно, кто из родителей сильнее, кто сможет вынести, а кого смерть супруга подкосит. Если первым уйдëт папа, то мама, моя нежная трепетная мамочка, потеряется в жизни совсем, еë измученное сердечко не выдержит. Всю жизнь мама волновалась за папу.
Папа много лет назад ремонтировал наш сарай, упал с крыши, повредил позвоночник. Он перенес несколько операций, долго лежал в больнице, мы с мамой его постоянно навещали, возили вкусненькое домашнее. Да и потом у папы были частые обострения, много болезней - досталось ему, и мамочке. Мама не выдержит его смерти.
Но если первой умрет мама, то папа, совершенно точно, вскоре уйдет вслед за ней. Папа всю жизнь был довольно сдержан в чувствах, мало выражал свою любовь, но его бережность, трепетность, забота о маме были так сильны и выразительны, что до сих пор в нашем дворе все помнят моих родителей как "какая была пара, как любили друг друга и заботились".
Папа постоянно подавлял у себя чувства, привык - влияние жесткого деда - всë переносить стойко и перемалывать в себе, - и рано надорвал сердце. Все эти ишемическая болезнь, сердечно-сосудистая недостаточность, неважные клапаны, миокарды, кардиограммы были папиными спутниками.
Если мама уйдет, папа замкнëтся в горе, будет, чтобы не расстраивать меня и не обременять своим состоянием, передо мной делать вид, что он справляется, не плачет, стойко всë переносит, а сам будет тосковать и мучиться, ни в чем не находя покоя и утешения.
ОНИ НЕ СМОГУТ ДРУГ БЕЗ ДРУГА. Я всегда боялась, что из-за этого потеряю родителей одного за другим.
Но судьба распорядилась так, как я и предположить не могла. Когда у папы начались необратимые изменения, когда он стал слабеть, слепнуть, опухоль начала стремительно расти, папа высох, исхудал - мама к этому времени уже спокойно, безмятежно и счастливо жила в своëм дементном мире, где ей было абсолютно всë безразлично, лишь бы вовремя кормили и не мешали перебирать тряпки.
Папа умер. Мне надо было ехать в агенство, договариваться о похоронах. Я не стала папу накрывать, потому что было жарко, июнь, а у него еще при жизни кровь плохо циркулировала - уже палец на ноге почернел. Я оставила маму одну, поехала.
А когда вернулась, увидела, что мама заботливо укрыла папу памперсами, надëрганными из упаковок, и сама, по своей многолетней привычке, лежала уткнувшись ему в плечо носом. И ещë долго потом мама спала в странной позе - телом на своей стороне, а головой - на папиной половинке дивана, на его подушке. Я маму поправляла, но она опять незаметно для себя оказывалась головой с папой.
Папе тоже не пришлось переживать смерть мамы. Мы с ним никогда не говорили об этом, но в последние месяцы по всему было видно, что мысли у папы в основном обо мне. Папа тосковал по мне, жалел меня и мучился, что не может мне помочь, что он сам мне обуза. Опухоль у папы уже разлагалась, отравляла организм, поэтому папа часто впадал в забытье и у него прорывалось то, что его тревожило, не давало покоя.
"Доча, навалились мы вдвоем на тебя... Нет тебе продыху... Иди отдохни, иди погуляй, пройдись..." И ещë. Мой папа, который всю жизнь с мамой внушал мне: "Если что с нами случится - не вздумай нас взваливать на себя, определяй в дом престарелых и не угробляй свою жизнь", - в беспамятстве часто просил: "Дочка, не отдавай меня, пожалуйста, не отдавай, дай мне дома умереть, пожалуйста, не надо в интернат..."
Папа к этому времени был уже незрячий, боли по онкологии у него не было, но опухоль сильно выдавалась на шее. У папы не было аппетита, он просто тихо лежал, стараясь даже в таком своем состоянии хоть как-то занять маму, чтобы она не мешала мне готовить, убирать, делать процедуры, да и просто хотел немножко разгрузить меня, дать отдохнуть, побыть одной.
Я скрывала от папы его диагноз до последнего. Не знаю, правильно ли я делала, но я решила, что я - молодая, я выдержу этот удар, а папа - старенький, больной, его известие об онкологии убьет. Когда я возила его в онкоцентр, предупредила всех врачей, чтобы при папе - ни слова об онкологии, всë страшное рассказывать мне, папе - версию о хроническом фарингите.
Один врач было заартачился: "А если больной спросит? Мы не имеем права ему врать", - но у меня так опасно, будто я душу кого-то, сжались руки и я непроизвольно двинулась в его сторону, что врач испуганно отскочил и согласно закивал головой. Догадывался ли папа, что умирает или нет, - мы об этом не говорили.
Папе не пришлось переживать смерть мамы, потому что мама в то время была только в деменции, бодра, весела, на онкологию мочевого пузыря и намëка не было. Вот так всë благополучно, если сюда можно применить это слово, устроилось.
Переделав все вечерние процедуры, уложив маму с папой, погасив свет, я опять выходила на балкон, в ночь, слушала притихший город, всматривалась в высокие звезды и понимала, что мой когда-то иррациональный страх скоро станет реальностью - папа уйдëт. Так оно и случилось. Мы остались с мамой вдвоëм.
А потом настала очередь мамы. Опять ночь, балкон, звезды, небо, улица, фонарь, аптека - я с дрожью чувствовала, что всë это я уже когда-то проживала, что опять надвигается, что скоро не станет мамы, а вечность всë так же будет дышать покоем и безмятежностью, что мои самые дорогие люди будут где-то там, во вселенной, а я, уже одна, буду выходить на ночной балкон и решать вопросы, на которые человечество много тысячелетий не может найти ответ.
И этот день настал. Он пришел не сразу после маминого ухода, позже, 13 июня, почти через месяц после смерти. Я вышла в ночь, вспомнила, как я стояла тут и думала о том же самом при маме, при папе, при нашем еще благополучном житье-бытье, как я боялась тогда предстоящих страшных потерь, отгоняла мысли, как оно всë будет...
И вот я стою - там же, такая же, с теми же мыслями, но уже всë пережившая, всех проводившая в последний путь, всех похоронившая. Настанет день, когда исчезну и я... и будет всë - как будто бы под небом и не было меня.
Но останутся мои мысли, переживания, наша с родителями история жизни и любви. И быть может, кто-то наткнувшись на неë в Интернете, прочитает и вспомнит нас, давно ушедших, добрым словом. Как у Вероники Тушновой:
Открываю томик одинокий —
томик в переплёте полинялом.
Человек писал вот эти строки.
Я не знаю, для кого писал он.
Пусть он думал и любил иначе,
и в столетьях мы не повстречались...
Если я от этих строчек плачу,
значит, мне они предназначались.