Добыча елки в советское время была делом непростым. Продавали их на официальных елочных базарах, которые открывались при большинстве городских рынков, а в районах новостроек — рядом с магазинами или остановками. К огороженным для этой цели загончикам всегда толпилась очередь. Продавались елки по длине: рубль за метр. Однако деревца эти были весьма унылые — длинные и лысые. Но и их раскупали быстро, оставались совсем уж негодные, с обломанными верхушками. Поэтому покупали по две елки-палки и связывали их вместе, получив в итоге относительно пушистую красавицу. Можно было поступить и по-другому. Например, получить специальный талончик на вырубку и поехать за елкой за город, в лесничество. Так поступал и мой папа. Правда, после того, как однажды они с соседом в лютый мороз заблудились и вернулись только глубокой ночью, мама эту практику сурово пресекла. Не помогла в качестве аргумента и потрясающей красоты елка, которая, пока родители выясняли отношения, постепенно оттаивала в прихожей и одуряюще пахла на всю квартиру.
Чтобы елка дожила до праздника, ее перевязывали бечевкой и вывешивали за окно. Эти несколько дней, пока спеленутая елка висела за оконной рамой, тянулись для нас с сестренкой просто-таки бесконечно. Никаких стеклопакетов тогда и в помине не было, и морозные узоры заплетали весь низ стекла. Продышав в затейливых зимних художествах лунки, мы в нетерпеливом ожидании смотрели на припорошенную снегом елку: как там она? Скоро ли?
Пока мы с сестрой были маленькими, родители наряжали елку тайно, уложив нас спать. Утром 31 декабря мы выбегали в гостиную и — ах! — замирали в восхищении перед сверкающей красавицей…
Потом, когда мы стали постарше, елку украшали всей семьей. Торжественно открывались коробки, в которых ждали своего звездного часа игрушки, бережно завернутые в газетные обрывки. Свертки казались одинаковыми, и было не угадать — что же там, внутри? За год игрушки успевали подзабыться, поэтому под шуршание бумаги то и дело раздавались радостные возгласы: «Смотрите, смотрите, зайчик!», «Ой, избушка!», «А у меня - мамина мельничка!»
Взрослые же то и дело тормозили процесс, пытаясь прочесть фрагменты текста на клочках пожелтевших газет..
Но главное волшебство начиналось к вечеру, когда на елке зажигались разноцветные огоньки. Электрические гирлянды были с настоящими маленькими лампочками, которые вкручивались в маленькие патрончики. Если перегорала одна, то гасла вся гирлянда. Помню, как папа, нацепив бабушкины очки, терпеливо выкручивал все по очереди, чтобы найти перегоревшую виновницу и заменить на новенькую.
В советское время елочные игрушки выпускались массово, по ГОСТу. Почти в каждом доме на елках красовались одни и те же наборы: на макушке звезда или шпиль, шары, стеклянные фрукты-овощи, сказочные персонажи, зайчики и птички на прищепках, и непременно — космонавты (яркая примета 60-х). По низу — картонаж: ежик, петушок, попугай, лебедь, белочка. На ветках висели бусы из стекляруса, золотая и серебряная мишура, и обязательно сверху вниз от макушки - «дождик» из фольги. Деды Морозы под елкой были разные: у кого — пластмассовый, у кого — ватный. Ватные игрушки были всякие-разные: лыжники, снеговики, космонавты. К сожалению, вата — материал так себе: хоть и не бьется, но желтеет, сильно впитывает пыль и с годами презентабельный вид теряет. Не то что стекло! Розовая мельница с лопастями из стекляруса, любимая мамина игрушка, — «жива» до сих пор. Зайчик тоже уцелел, только поролоновые ушки и шарфик истлели от времени. Что поделать — возраст почтенный, за 60 лет перевалило. В такие годы и зайчик уже имеет право быть лысым. Зато шишки, желуди, льдинки, домики, шары-прожекторы и другие стеклянные «старички» чувствуют себя превосходно, словно и не было минувших десятилетий.
А эти десятилетия вместили многое.
Мы с сестрой выросли, обзавелись семьями. В «приданое» каждой из нас досталось по несколько семейных елочных игрушек — для зачина к собственным елкам.
Мои первые семейные «самостоятельные» елки пришлись на конец 80-х — начало 90-х. Обновление игрушечного фонда шло туго — в магазинах было шаром покати. Мы с маленькой дочкой сами мастерили игрушки. Самодельную рыбку из того времени трепетно храню и каждый год непременно вешаю на елку. Долгое время игрушки по привычке паковали в газетную бумагу, и с годами читать печатный текст стало чуть ли не интереснее, чем доставать содержимое свертка. На смену изорвавшимся и пожелтевшим обрывкам пришли салфетки и пузырчатая пленка, но пару газет 30-летней давности, выстилавших дно коробки, я все-таки сохранила.
Читая сегодня заголовки и объявления из того времени, диву даешься, какими же мы были наивными, радуясь переменам и даже не подозревая, какой тьмой и разрухой ознаменуется тот эпохальный перелом.
...Темно, фонари не горят, светятся только витрины магазинов. Но там все дорого. Оскальзываясь на ледяных ухабах, изрядно обедневший народ мечется по Сенной в предновогоднем ажиотаже. Середина площади закована в бетонный забор, вдоль него угрюмые люди с каких-то ящиков из-под тары торгуют мишурой, свечами, просроченными, сырками, рыбными консервами. И вдруг на одном из ящиков я вижу Деда Мороза. Он словно выхвачен волшебным лучом света. Не волшебным, конечно, а просто подсвечен фонариком, да и не Дед Мороз, а Санта. Сейчас никого таким не удивишь — их пруд-пруди в каждом супермаркете. Но тогда я замерла перед ним, как перед чудом, я никогда прежде такого не видела! В бархатном колпачке с бубенчиком, в одной руке — маленькие деревянные лыжи, настоящая бумажная карта, крошечный компас, в другой - мешок, из которого заманчиво торчат невиданной красоты подарки. А на носу — золотые очки! Как же он отличается от облупленного пластмассового Деда, который лежит дома в коробке!
Меня толкают прохожие, а я, как завороженная, стою со своей тощей авоськой, и глаз не могу отвести. Мужик называет какую-то несусветную цену, и я медленно бреду прочь. Так медленно, словно удаляюсь от поманившего невозможного счастья… Решительно разворачиваюсь, бегу назад, хватаю Санту и, крепко прижав к себе, лезу за кошельком. Денег не хватает. В отчаянии смотрю на торговца. Тот, качнув головой, усмехается. И вдруг машет рукой: мол, забирай! О, как летела я домой, не чуя ног, прижав к сердцу свою негаданную добычу… Каждый год, доставая своего Санту с антресолей, я благодарно вспоминаю, как озарил он нам с дочкой те беспросветные времена. Кстати, спустя год после покупки, выяснилась забавная штука. Распаковав Санту после летней "спячки", я решила почистить его чудесный костюмчик. Задрала кафтанчик и обомлела: кукольное тельце оказалось отлито из черного пластика! То есть личико белое и румяное, а туловище... э... афроамериканское. Не представляю, чем руководствовались забугорные изготовители, создавая такого монстрика. То ли была в этом хитрая политкорректная задумка, то ли просто перепутали детали разных кукол, но факт остается фактом: красавчик-Санта под одёжей до самой шеи - чернокожий. Впрочем, меньше я его от этого любить не стала.
Почти у каждой игрушки — своя история. Вот, например, прозрачный пластмассовый ангелок, нехитро подсвеченный огоньком на батарейке.
Память возвращает меня на несколько лет назад. 2018-й год мне довелось встретить в Песочном, в онкологической больнице, ухаживая за мужем. На отделении все больные тяжелые, после операций. Клиника федеральная, пациенты со всей страны, у многих никого из близких в Петербурге нет. «Какой тут Новый год, - ворчит санитарка, - у нас режим!» Но как же можно отказаться от праздника?! Я подговариваю дежурную медсестру, и она разрешает встретить Новый год в холле у телевизора. Кидаю клич «на волю», друзьям, чтобы привезли какие-нибудь мелочи в качестве подарков. Подруга привозит нам два новогодних колпачка и целый пакет вот таких пластмассовых ангелков. С сыном одной из пациенток бежим в магазин, покупаем вкусности, безалкогольное шампанское. Приспосабливаем металлическую каталку для инструментов под сервировочный стол.. К полуночи все, кто мог ходить, собрались у телевизора, тех, кто не мог — привезли на креслах. А совсем лежачим разнесли ангелков по палатам и подвесили над кроватями. Улыбались все, даже самые-самые мрачные и депрессивные. В Новый год мы все немножко дети и немножко волшебники.
...За столько лет из моих новогодних елок уже получился бы вполне приличный лесок. Игрушки путешествуют с дерева на дерево, обрастая историей, к ним добавляются новые. Моя елка — это своеобразное дерево памяти. На ней соседствуют советские украшения и совсем современные, недавно купленные или подаренные. И все вместе они смотрятся ярко и нарядно, словно большая семья, где к празднику собрались разные поколения.
Сидя по вечерам у зажженной елки, я смотрю на переливающиеся игрушки и думаю о том, что Новогодье — это стык времени, где есть место прошлому и будущему, воспоминаниям и надеждам.
А главное — чудесам. Ведь даже если они не случаются, то мы сами в состоянии их сотворить.